Вавилон
Шрифт:
Несколько сот персидских наемников, предводительствуемые Гобрием и Сан-Урри, с боем ворвались во дворы Муджалибы и повернули прямо к пиршественной зале.
Валтасар, корча рожи, глумился над пророком Даниилом. Едва держась в кресле, он наклонял к нему перекошенное, пьяное лицо и бормотал:
— Золотую нагрудную цепь хотел ему пожаловать… да одежды из пурпура… третьим мужем в державе наречь… И нарек бы, если б Мардук не вразумил меня… не внушил, что предо мною злонамеренный мошенник. Завтра же распять его на кресте… пускай поучает воронье, что станет клевать его тело, пускай там
Царь заставлял себя гоготать, но силы покидали его. Голова Валтасара свесилась на грудь, руки опустились. Одной из них он судорожно сжимал чашу о двух ручках.
Наконец царь притих. Набусардар настороженно поднял глаза и прислушался.
— Что за шум на галерее, что там такое? — спросил он обеспокоенный, и вскочил с кресла.
В тот же миг чья-то рука раздвинула зелено-белые драпировки из тяжелого шелка, прикрывавшие главный вход в ападану, и в просвете между завесами выросла фигура персидского воина, за спиной которого виднелся целый отряд.
— Царь! Князья! — воскликнул Набусардар.
Валтасар услышал его, но, одурманенный вином, не понял предостережения. Развалясь в кресле и размахивая чашей, он, не переставая, бормотал:
— Лепестки облетают… трава сохнет… Лепестки облетают… трава сохнет…
Больше он уже ничего не произнес.
Со всех сторон в залу лавиной хлынули персидские наемники, не встречая на своем пути ни малейших преград.
Набусардар понял, что все погибло, он похолодел при мысли об этом, но его тут же бросило в жар. Страшнее всего было сознание, что ни у кого из пирующих халдеев нет при себе оружия!
Набусардар кинулся к царю, чтобы воспользоваться его мечом, но персы опередили его. Не успел, он обнажить меч Валтасара — перед ним вырос не кто иной, как сам дьявол, перебежчик Сан-Урри.
Из-под низкого лба в лицо Набусардара смотрели ненавидящие глаза; Сан-Урри злобно прошипел:
— Наконец-то я спроважу тебя во мрак преисподней! — И он изо всех своих сил вонзил острие меча в могучую грудь Набусардара.
Набусардар захрипел и, обливаясь кровью, рухнул наземь.
Алые розы приняли его в свои объятия и бережно уложили на мягкие лепестки. Потом рядом с ним опустилась на колени какая-то бледнолицая дева и, обвив его руками, все крепче, крепче сжимала тиски объятий. Из ее уст вместо теплого дыхания вырывался леденящий ветер. Холодный пот покрыл лицо Набусардара. Он ощущал каждую его капельку, словно кто-то раскладывал у него на лбу тяжелые серебряные монеты.
Рядом распростерлось бездыханное тело Валтасара, его заколол верховный военачальник Кира — Гобрий. Царь мгновенно испустил дух; когда Гобрий выдернул меч из его груди, Валтасар был уже мертв.
Хмельной и грузный, халдейский царь тяжело свалился на устланный розами пол, лавровый венок с его головы упал и повис на резном украшении ступеней, которые вели к царскому креслу. Усыпанные драгоценными камнями ленты разметались по лесенке, конец одной из них касался правой руки Валтасара. Левая рука царя продолжала сжимать золотую чашу о двух ручках. Глаза его были закрыты, но губы, казалось, жили на мертвом лице, все еще шептали:
— Лепестки облетают… трава сохнет…
Набусардар
Он видел, как персы закалывали царских советников и сановников, срывали с них золото и украшения из драгоценных камней, сгребали со столов дорогую утварь и выносили вороха сокровищ. Не забыли они прихватить и золотые сосуды из храма Соломона. Защищаясь, вавилонские вельможи метали их в персов, но безуспешно. Один за другим падали наземь тела безоружных халдеев. Враги действовали с молниеносной быстротой, не давая им опомниться.
Лишь наместник Борсиппы, когда персидский военачальник занес меч, чтобы отрубить ему голову, успел крикнуть:
— Не убивай меня! Я уговаривал Валтасара сдать город без боя!
Но признание ему не помогло. Голова наместника покатилась по столу, оставляя кровавый след.
Каким-то чудом уцелел верховный судья Вавилона Идин-Амуррум, по-прежнему сидевший на скамье, и, когда резня прекратилась, его вместе с пророком Даниилом и верховным жрецом Исме-Ададом Сан-Урри взял под свою защиту.
Набусардар еще видел, как уцелевшую горстку вельмож, которые и без того не могли причинить никакого вреда врагу, персы связали и погнали впереди себя.
Борясь со смертью, с бледнолицей девой, которая все крепче и крепче сжимала его в двоих объятиях, Набусардар слышал, как орудуют солдаты Кира в соседних покоях, — должно быть, так же хозяйничали они сейчас по всей Муджалибе… по всему Вавилону… по всей Борсиппе. Мысль о борсиппском дворце придала ему сил, и он попробовал подняться. Но бледнолицая усмехнулась и снова окунула его голову в густой аромат роз.
Затем он услышал вопли женщин — пронзительные, истошные, душераздирающие вопли. Набусардар знал, что они означают. Персы ворвались на женскую половину.
Выталкивая женщин на улицу, они погнали свои жертвы к солдатам, стоявшим на подступах к городу.
Среди пленных была и Телкиза, жена Набусардара, которую Гобрий прочил самому Киру, выделив ее среди остальных красавиц.
Она брела в толпе вместе с женами князей, вельмож, рабов, вместе с наложницами Валтасара, и стройная фигура ее, обтянутая бирюзовой парчой тонкой выделки, переливалась в зареве факелов. Ей оставили даже драгоценные каменья, сверкавшие в черных, как смоль, волосах, чтобы она предстала перед Киром столь же восхитительной, какой они нашли ее в Муджалибе.
Процессия двигалась к городским воротам.
Повсюду ее встречали персидские воины, превратившие Вечный город в кромешный ад. Все ворота городских укреплений были открыты, и через них в город входил отряд за отрядом. Кое-где завязывались стычки, но о победе халдеев не могло быть и речи.
Персы наводнили город Мардука.
Мирных жителей Гобрий приказал не трогать, но потребовал, чтобы горожане не покидали жилищ и не мешали продвижению персидских войск. Однако в панике люди выскакивали на улицу, надеясь спастись бегством, некоторые даже оказывали врагу сопротивление, бросая с крыш тяжелые предметы. В ответ на это персы врывались в дома и не щадили ни грудных младенцев, ни седовласых стариков.