Вавилон
Шрифт:
— Хорошо, — кивнул царь. — Поспеши же к своему войску.
— Будь благословен и помни — при первой же атаке на наши укрепления мы засыплем врага стрелами, как засыпает путников песчаная буря. Если ты еще немного побудешь здесь, то сможешь увидеть, как рвы и волчьи ямы поглотят конницу Кира. Персы еще узнают, каков царь Вавилона, и испытают на себе, сколь мужественны его воины.
— О, это так! — просиял Валтасар. — Когда ты рядом, я чувствую себя могучим и бессмертным.
— Ты и в самом деле могуч и бессмертен, царь царей.
— О да, да, Набусардар… Ступай же, ступай
Набусардар вместе с другими почтительно поклонился и в сопровождении военачальников оставил дворец. Царь обернулся к приближенным. На их лицах были написаны страх и нетерпение. Все думали о своих домах, о своих семьях, и Валтасар, понял, что они ждут не дождутся, когда он их отпустит.
— Малодушные! О чем вы тревожитесь? Ведь с вами царь! — сказал Валтасар.
— А наше имущество, жены, дети! — вскричал наместник Борсиппы.
Царь неодобрительно усмехнулся:
— Ваше имущество, ваши жены и дети под защитой моих воинов и неприступных стен. Вам не о чем беспокоиться. Кир скоро поймет свою ошибку и тщетность этого похода. Я верю Набусардару.
Откуда-то сбоку послышался возглас:
— Всадники застряли во рвах! Латники проваливаются сквозь землю вместе с лошадьми!
— Пращники напоролись на колья в волчьих ямах! Людей, стоявших на террасах Эсигиши, охватил буйный восторг.
— Благословен Мардук!
— Да осенит слава царя!
— Да живет вечно непобедимый Набусардар! — кричали они.
Валтасар подошел к краю террасы, где росли катальпы и форзиции, и, в волнении обрывая листву, кричал как одержимый:
— Кир поймет свою ошибку! Он поймет, что Вавилония не Мидия и не Сирия, чтобы пасть от собственной слабости! Вавилон — не Иерусалим или Ниневия, чтоб от него не осталось камня на камне! А царь Валтасар — не Астиаг, не Седехиаш, от которых разбежалось собственное войско! Вавилон вечен, а царь его — бессмертен!
Просиявшим взором обвел он укрепления и крыши домов. Повсюду стояли баллисты и катапульты, воины были наготове. Возле них, защищенные от вражеского огня сырыми кожами, попонами и холстинами, возвышались груды стрел и метательных ядер.
В царе укрепилось чувство собственного достоинства. Но когда он перевел взгляд на лабиринт вавилонских улиц, то ужаснулся неописуемому смятению, какое не охватывало еще ни один город, населенный детьми человеческими.
Плач и стоны доносились снизу. Люди покидали жилища и в ужасе метались у домов, не зная, где искать спасения. Казалось, благоразумие и выдержка изменили халдеям. Мысль о грозящей смерти и жестокости персов оттеснила все другие. Потеряв над собой власть, люди не могли противостоять панике и хаосу, как не может противостоять им всякий, кого обуял страх.
Но с террас Эсигиши открывалось взору лишь происходящее на улицах. Между тем и в дворцовых палатах хозяйничали демоны страха — вельможи совсем потеряли голову, не зная, что предпринять: прятать ли прежде добро или прятаться самим? Рабы
Дом сановника, ведавшего торговлей, находился в Верхнем Городе, как раз напротив царского дворца. Широченные ворота из дерева усу, отделанные бронзой и тибетской яшмой, горели позолотой и переливались на солнце всеми цветами радуги.
Внезапно они распахнулись, и на улицу выбежала хрупкая девушка. Каждое ее движение выдавало страх. Она боязливо оглянулась и спряталась за диоритовую скульптуру крылатого быка, охранявшего вход во дворец. Вид у нее был безумный.
— Моя дочь! — в отчаянье крикнул сановник, глядя на нее с террасы, и впился глазами в девушку.
На улице показался отряд солдат.
Девушка выбежала им навстречу. В ее волосах, стянутых сзади узлом, сверкали дорогие булавки и великолепные длинные гребни. Девушка бросилась перед солдатами на колени и, ползая по булыжной мостовой, умоляла пронзить ее мечом. Она выхватывала из волос драгоценные украшения и, кидая их солдатам — в награду, — кричала:
— Жестокие персы хотят надругаться над нами… Но не видать моего тела… варварам из Персеполя и Экбатаны. Лучше убейте меня, убейте!
Сановник вцепился пальцами в нагрудную цепь и закричал:
— Моя дочь… Не убивайте! Моя дочь…
А она сорвала брошь, скреплявшую ее одежду, и обнажила грудь, умоляя пронзить ее сердце.
Горнист отряда оттолкнул девушку в сторону — теперь не до женских капризов. Девушка отлетела на край мостовой, и булавка, что была в ее волосах, вонзилась ей в горло. Она упала под ноги кудрявому мальчику, который тащил на веревке белого священного козленка, чтобы принести его в жертву богам и просить сохранить ему жизнь.
Увидев, что девушка умирает, мальчик выронил веревку и, бросившись на холодеющее тело, запричитал:
— Сестра, моя любимая сестра!
Отец завыл зверем и стал рвать на себе волосы. Срочно позвали придворного лекаря. Несколько капель отвара, добавленных к молоку, привели его в чувство, но он, не переставая, шептал:
— Говорил я, что надо смириться перед Киром, Нельзя было отсылать ни с чем его послов. Теперь мы сами перебьем друг друга.
Валтасар инстинктивно схватился за горло. Бесполезные, но справедливые слова! Суровое время настало для Вавилона. В царство, где хозяйничает меч, приходит смерть. Перед этим неумолимым законом не устоит и Город Городов. Произойдет сражение не только с врагом на подступах к городу. Сражение начнется здесь, среди своих. Припомнятся тысячи неотмщенных обид, распрей, поднимут голову смутьяны, душегубы, изменники, стяжатели, воры, скупцы, грабители, которые ради мамоны не побоятся схватить за горло самого царя.