Вавилон
Шрифт:
— О, за чтением преданий о Гильгамеше можно забыть обо всем на свете, не только про глину и резец. И я в молодости целыми днями просиживал над сказаниями о нем. Да и теперь люблю их перечитать. Когда на Вавилонию обрушиваются невзгоды, Гильгамеш укрепляет мои силы, помогает выстоять и верить.
Пока скульптор беседовал с Улу, Нанаи взяла таблички и принялась читать с того места, где они кончили.
Но вскоре Гедека прервал ее.
— Я рад, что тебе пришлось по душе лучшее, что создано халдеями в литературе. Я полагаю, это очень обрадует и непобедимого Набусардара.
Улу поспешил опередить ответ девушки:
— Спору
— Своенравна только, — улыбнулся скульптор. — Вот и теперь ей, видите ли, потребовалась собственная мастерская, а в мою, мол, она будет приходить только за советом.
— Если бы я волен был решать, — попытался смягчить ворчанье скульптора Улу, — то не стал бы ей перечить.
— Досточтимый Улу, — укоризненно произнес Гедека.
— Да, да, мастер, я бы позволил, решить я этого не в силах, но помочь Нанаи мне хотелось бы. Она заслуживает того, чтобы эта ее просьба была исполнена. Ведь и детям дают только те игрушки, которые им по вкусу.
— Но для Нанаи это не детская забава. Она занимается моим ремеслом настойчиво и целеустремленно. Она хочет создавать скульптуры, а не развлекаться.
Глаза Улу задорно вспыхнули.
— Тем лучше, мастер, тем лучше. Ну, не буду отнимать у вас время, — заторопился он, — теперь оно принадлежит вам, да и мне пора приняться за свои дела… Да хранят вас боги.
— Будь благословен, брат Улу, — попрощался с ним скульптор.
Едва Улу покинул их, Гедека сел рядом с Нанаи и завел речь о Набусардаре. Он чувствовал, что владыка, как всегда явится во дворец нежданно-негаданно.
Осторожно, исподволь готовил он Нанаи к этой встрече. Его слова неизменно звучали сердечно, дружески.
Начал он издалека:
— Знаешь ли ты, средоточие любви, что огонь порождает тепло, ветерок бурю, улыбка вызывает восторг, а восторг рождает надежду, знаешь ли, откуда берет начало родник, способный излиться в могучий поток и пробиться к заветной цели?
Гедека говорил, а Нанаи засмотрелась на терракотовый улей. Около летков его роились пчелы. Учитель окликнул девушку, и она, очнувшись, в смущении ответила ему вопросом:
— Для чего ты говоришь мне об этом, дорогой учитель?
— Я хочу напомнить тебе, избранница моего господина, чтобы ты сама стала тем огнем, который обогреет моего владыку, тем ветерком, что породит в нем бурю. Чтобы ты была для него облачком; и подобно тому, как пролившийся из облачка благодатный дождь поит иссохшую землю влагой — так и ты утолишь его жажду. Будь для него улыбкой, вызывающей восторг, надеждой, которая наполнит смыслом его жизнь. Родником, дающим начало рекам и морям, по берегам которых селятся народы и возникают государства.
— Зачем это мне делать, учитель? — Нанаи крепко сжала руками глиняные таблички. — Зачем это мне, если бы даже я и смогла стать всем этим?
Скульптор улыбнулся.
— Если ты сумеешь стать для него всем этим, мой господин обретет в тебе источник силы, ты сделаешь его неуязвимым, ты, будешь для него словно алмазный перстень. Он тебя боготворит, а за любовь платят любовью.
— Любви я не противлюсь, Гедека. Напротив, нынешняя весна словно околдовала меня. Но стоит мне подумать о любви, как охватывает меня недоброе предчувствие — что, если наш дворец посетит владычица подземного царства и унесет с собой персидского князя? Он не в силах долго противиться
— Ну, а если б ты верила, что он дарует ему жизнь?
Нанаи глубоко вздохнула.
— Ты могла бы больше верить Непобедимому. Набусардар — человек чести, и если он обещал помиловать Устигу, можешь ему поверить. Уезжая, он наказывал нам беречь Устигу как зеницу ока — иначе всем несдобровать.
— Какую тяжесть ты снимаешь с моей души, учитель! Ведь с тех пор, как я отдала Устигу в руки солдат Набусардара, совесть беспрестанно мучает меня!
— Поверь, — продолжал скульптор, — для него самого выгоднее сохранить Устиге жизнь. Но спокойствия ради попроси его об этом еще раз сама.
— Я на коленях буду его просить, развяжу ремни на его сандалиях, буду целовать его ноги и просить-просить…
— Конечно, он не откажет тебе; поверив твоей любви, он исполнит любое твое желание. Я говорю так, потому что знаю его. Но будь осмотрительна, не пробуди в нем подозрений…
Гедека замолчал и вдруг спросил нерешительно:
— Или, быть может, ты любишь Устигу?
— Давно, очень давно, не ведая об Устиге, я отдала свое сердце Набусардару, мой добрый учитель, но не смела поверить своему счастью: меня терзало сознание того, что я обрекла на смерть своего спасителя. Я отклоняла уверенья Набусардара, боясь, что он нарушит свое слово. Но ты убедил меня, я верю его благородству, и мое сердце открыто для него.
Когда распахнулись ворота борсиппского дворца и стража приветствовала Набусардара, ничего не подозревавшая Нанаи гуляла по аллее парка. Она читала жизнеописание царя Саргона Аккадского.
В глубине парка, любуясь своим отражением в зеленой воде пруда, стоял веселый бог Таммуз — бог цветов и рощ. Нанаи любила этот уголок, он напоминал ей о бескрайних равнинных просторах, раскинувшихся в окрестностях Деревни Золотых Колосьев. Две высокие оливы за бугром были будто из родной Оливковой рощи. Пальмовая аллея рождала воспоминание о пальмовых рощах, окружавших пастбище. Здесь она всегда чувствовала себя спокойно и просто, как дома, и, в порыве благодарности, сыпала к подножию изваяния бога Таммуза блестящие ракушки. Видно, жертва эта была приятна богу, потому что он все время улыбался.
Но не только ракушками услаждала Нанаи божество. Она читала ему о героях и о влюбленных, пела у его ног вдохновенные гимны, сложенные в честь любви. Вот и теперь, устроившись на берегу пруда, она. читала ему вслух о великом Саргоне.
— «Мать моя происходила из древнего, знатного рода, отца своего я не знаю. Я Саргон, могущественный царь. В городе Азупирану, что лежит на берегу Евфрата, носила меня моя мать, происходившая из знатного рода, и родила меня тайно. Она положила меня в корыто, обмазанное земляной смолой, и пустила его по реке. Течением принесло меня к Акки, водолею. Тот усыновил меня, воспитал и обучил садоводству. Мое усердие пришлось по душе богине Иштар, и стал я царем и правил сорок пять лет».