Васька
Шрифт:
Мина эта, не чуя ни рук, ни ног, притаилась в семнадцатом ряду. Звали ее Чугуева.
Разговор с Татой ножом врезался ей в душу. Она поняла – подошел срок кончать фальшивую жизнь. Всю ночь она писала заявление, а утром встала в очередь к судье.
К ее удивлению, судьей оказался не мужчина, а больная курящая женщина. Женщина устало спросила, что у нее.
– Жалоба, – сказала Чугуева.
И протянула графленые бланки нарядов, на которых были изложены ее преступления и проступки.
Женщина спросила, на кого жалоба.
– На меня, – сказала Чугуева.
–
– А то на кого? На меня самою. Вы зачитайте.
– А кто писал?
– Сама. А то кто же.
Женщина прикурила папироску от папироски и спросила:
– На что жалуетесь?
– А я Митьку Платонова убила.
Женщина устало осмотрела ее.
– Вы что же… с повинной явились?
– Да, да… – слово «с повинной» пришлось Чугуевой по душе. – С повинной, с повинной, – закивала она и засопела радостно.
– А кто этот Митька?
– Комсорг 41-бис. Гнедой такой из себя.
– Метростроевец? Когда это произошло?
– Давно уж. Вы зачитайте. Перед Первым маем.
Женщина положила папиросу на пепельницу и накрыла глаза рукой.
– Не верите, самого спросите, – сказала Чугуева.
– Кого?
– Да Платонова. Он на 41-бис нонича. Комсоргом.
– Вы сказали, что убили его.
– Ну да. Я убила, а он оклемался.
– Почему же он не подает на вас в суд?
– Да он говорит, не я убивала. У меня все написано. Зачитайте.
– Мне некогда, гражданка. Пойдите к секретарю, сдайте ваши бумаги, оставьте адрес. Разберемся и вызовем. Следующий.
Чугуева думала, что ее сразу возьмут под стражу. Она и пришла с узелком, в котором было все необходимое для тюремной жизни. Оказывается, и тут волокита. Ей очень хотелось, чтобы судья сама прочитала жалобу. Белобрысая секретарша была ненадежная, молоденькая, вроде Нади. И, когда вошел следующий проситель, заплаканный мужчина, Чугуева все еще топталась у письменного стола.
– Вам непонятно, гражданка? – спросила судья.
– А ежели я лишенка беглая? – спросила Чугуева.
– Ну и что?
– Тогда, может, сами зачитаете?
– Пройдите к секретарю, сдайте бумаги и оставьте адрес. Разберемся и вызовем. Все.
Чугуева прошла мимо секретарши на волю. Не послушалась Мити, струсила, вот бог и наказывает. Напакостила в одном месте, а каяться норовила в другом. Нет, девка, где пакостила, там и кайся.
И вдруг будто кто-то ей на ухо шепнул: двадцать третьего политудочка. Выйди на сцену и казнись на людях, признайся, какая ты мастерица-ударница. Чего проще.
Собирала себя Чугуева на первую и последнюю свою публичную речь, как покойницу: надела чистое белье, лицованный пиджачок, юбку на шестнадцати пуговицах, прикрасила губной помадой щеки. Посмотрела в зеркало-трюмо, на нее глядела угрюмая матрешка с красными щеками. Она разбудила Машу-лаборантку, застенчиво посопела и попросила постричь ее по-городскому. Маша была бывшая парикмахерша. Причесывать подруг она любила. Не теряя времени, она бросила на примус щипцы, отважно отхватила Чугуевой косу и принялась накручивать русые колечки перед ушами. Ее тоже назначили соревноваться на политудочке, и, ловко орудуя
– Смеяться не станут? – спросила она.
Маша успокоила: прическа выполнена в точности под фасон для круглого лица, утвержденный народным комиссаром легкой промышленности.
И вот разукрашенная Чугуева сидела в семнадцатом ряду. Сперва вызовут Мери, после Мери кого-то из соседней шахты, а потом ее… Она слушала смех, шутливые подсказки, гремучий стук бубна, и на рыхлом лице ее не отражалось никаких чувств.
Мери отвечала легко, кокетливо, и если бы «картели», «монополии» и «деградации» реже срывались с ее резвого язычка, можно было подумать, что она тараторит с очередным ухажером.
– Во чешет! – громко проговорил Круглов.
– Видать, итеэровка, – определил изолировщик соседней шахты.
– По ночам, – уточнил Круглов.
Мери дошла до четвертой причины, а ей уже хлопали, чтобы закруглялась. Она сделала шутливый реверанс и закинула удочку.
– Шоколадину заработала, – предположил изолировщик.
– Пузырек духов, – сказал Круглов. – У ней в жюри рука.
Оркестр заиграл «яблочко», и зрители разразились смехом. На крючке моталось мокрое яблоко. Мери не сразу догадалась, что гнилой плод служил символом недоброкачественного ответа, а когда сообразила, запустила яблоко за ширму. Выскочил Платонов с мокрым пятном на пиджаке. А за ним мерной поступью вышел заведующий личным столом товарищ Зись.
Сперва смолкли барабаны, бубен и позже всех мандолина.
– Где находишься? – накинулся на Мери Платонов. – Безобразие!
– А тебе кто права давал насмехаться? – заносчиво возразила Мери.
– Надо отвечать как положено, – вступил товарищ Зись.
– Я и отвечаю!
– А не разводить вредную отсебятину, – продолжал товарищ Зись.
– Я и не разводила…
– Не разводить отсебятину, что буржуазия была революционным классом. Буржуазия не способна быть революционным классом…
– Это вы, наверное, не способны! А Маркс-Энгельс сказал – может!
– Не может быть революционным классом, – развивал мысль товарищ Зись, – поскольку буржуазный класс состоит из буржуазии, из эксплуататоров и капиталистов.
– Сами вы состоите из эксплуататоров, – дерзила Мери.
– Эксплуататоров и капиталистов. И на корячки приседать нечего. Здесь вам не оперетка «Сильва», а пролетарский клуб.
– Ах, простите! – Мери сделала глубокий реверанс.
Ребята смеялись.