Васька
Шрифт:
И так дальше – всего восемь терцин.
Курбатов встретил Гошу скифским гоготом. Машинистке
Гоша протянул редактору свое произведение.
– Чего это все кинулись стишки писать? – сказал Курбатов. – Даже бабы пишут. Читал эту Веру Инбер – с души воротит. Слабовасто пишет. Губной помадой.
– Поэзия требует известной культуры, – заметил Гоша.
Гошины стихи редактор просмотрел, прикуривая папиросу. А прикурив, сказал:
– Слабовасто. У Инбер и то лучше.
– Что ж, – Гоша, бледнея, поднялся. – Не в коня корм.
– Слабовасто, слабовасто, мосье Жорж. Навряд ли твой стишок принесет угнетенным звезду освобождения. И учти, из вагранки течет не сталь, а чугун. Тысячу двести градусов вагранка не выдержит. Расплавится.
– Буду иметь в виду, – слегка поклонился Гоша.
– Слабовасто, слабовасто… – бормотал Курбатов. – А, была не была! Тиснем в подборке «Молодые голоса»… Ты же меня все-таки ливерной колбасой кормил. Немного мутатис, мутандис, как говорится, и тиснем.
Суровая машинистка принесла чайник, стаканы с подстаканниками и сливочное печенье.
– Садись, пей. А подписывать стишки как будем – «Мосье Жорж»?
Гоша был возмущен до того, что не мог поймать подходящего ответа. Сглотнув голодную слюну, он проговорил:
– Я пришел не чаи распивать, а предлагать стихи. Вместо того чтобы получить официальный отзыв, я слышу дурацкий смех и не менее дурацкие мутатисы… Вызубрил два латинских слова и думаешь, что этого достаточно для…
– Ошибаешься, – сказал Курбатов. – Еще знаю. Альма матер.
– Ну альма матер. А еще?
– Идефикс.
– Это по-французски, полиглот!
– Тогда больше не знаю.
– Ну вот. А берешься судить, что слабовасто, что не слабовасто… Вызубрил мутатис мутандис… в легковушке раскатываешь!..
– Тебе денег надо? – просто спросил Курбатов.
– Это не имеет значения. Я стихи на ливерную колбасу не меняю. Вопрос исчерпан.
Так бы и оборвалась встреча школьных приятелей, если бы в кабинет не влетел секретарь редакции. В руках его колыхалось жирное полотнище газетной полосы. Только что позвонили, что героиня очерка, приготовленного специально для Восьмого марта, сбежала с Трехгорки и оформилась в продовольственном Торгсине.
Материал придется снимать. Полоса, посвященная Международному женскому дню, горит.
– Твое предложение? – оборвал Курбатов.
У секретаря предложений не было. В запасе, правда, имелся очерк о комсомолке, чистой по всем статьям (выдвиженка, делегат съезда), однако, по полученной справке, на днях автор очерка взят, и публикация его творений, какими бы они ни были, естественно, исключалась.
Курбатов велел свистать всех наверх и через четверть часа представить новый макет.
Секретарь исчез. Курбатов остановил отсутствующий взгляд
– У тебя случайно знакомой комсомолочки нет?
– Есть, – сказал Гоша заносчиво.
– Врешь! Где работает?
– На почтамте. Продает марки.
– Слабовасто.
– Зато она дочь челюскинца.
– Врешь! Бери командировку, скачи к ней. Сгоношишь читабельный очерк, проведу во внештатные. А потом… потом видно будет. Да ты не пузырись. Советую соглашаться.
– Когда доставить материал? – спросил Гоша официально.
Курбатов сострил:
– Вчера! – и загоготал победным скифским гоготом.
Через полчаса Гоша с казенным «кодаком» прибежал к Тате. Она оценила суливший удачу случай, отсоветовала углубляться в сюжеты, имеющие отношение к наркомпочтелю, и убедила непрактичного гения окунуться в рабочую гущу.
И Гоша окунулся в шахту 41-бис.
Чугуевой не было. Гоша пошел искать ее и дошел до забоя, В банном тумане под дождем, льющимся с кровли, ребята отваливали пласты жирно-черной глины заиндевевшими от сжатого воздуха отбойными молотками. Мокрые девчата в лифчиках и брезентовых штанах грузили породу и гнали вагонетки к стволу. А навстречу везли стояки – бревна около полуметра толщиной. Антрацитово-черный лоб забоя, прикоснувшись к воздуху, бледнел на глазах, принимал мертвенный оттенок тлеющей золы.
На вежливые вопросы Гоши, поглощенные битвой за девять и четыре, ребята дико кричали «Посторонись!» или не отвечали вовсе.
Гоша вернулся к Осипу и покорно стал дожидаться.
Капала вода. Волокнисто пахло гнилушками. Как муха в паутине, гудел на столе жестяной ящик с черепом.
– Вот она, – сказал Осип.
Сперва было слышно только, как шлепают доски. Потом из темноты штольни выделилось грузное существо. Оно косолапо шагало по колено в тумане, чавкая метроходами. Гоша еще не приспособился ни к расстояниям, ни к призрачному освещению подземелья, и существо показалось ему огромным.
Чугуева подошла к Осипу и встала как лист перед травой. Она держала мартын с размочаленным наклепом. Несмотря на грузность, было что-то изящное и в ее позе, и в косо заломленной штормовке, и в аккуратном узелке, притороченном к поясу. Осип ждал. Она виновато сопела.
– Ну чего? – спросил Осип нехотя.
– Не дают, – промолвила она.
– Что значит – не дают?
– Не дают, и все.
– Несознательные?
– Кто их знает. Не дают.
– У кого просила?
– У во всех. Не дают, – она подумала и пояснила: – Не дадим, говорят.
– А как за девять и четыре с тупым топором драться?
– Не знаю.
– У них не спросила?
– Нет.
– Что же ты?
– А что я? Не дают, ну!
Гоша вспомнил предупреждение бригадира. Чугуева действительно слова даром не отпускала.
– А ты добром просила-то?
– Добром. Оселок, мол, надо. Топор точить.
– А они что?
– Не дают.
– Сами точат?
– Никто не точит. Не дают, и все.
– Да пошто?
– А знаю? Ступай, говорят, отседа. Ты что, говорят, ему в кульеры нанялась? Пускай сам попросит.