Васильки для попаданки
Шрифт:
Если он надеялся испугать меня этим, то он ошибся. В ответ на его слова я лишь кивнула.
Правда, после этого мне пришлось еще выдержать нападки матушки и тети Барбары, которые в унисон принялись мне рассказывать о Мансфилде то, что, по их мнению, могло бы заставить меня передумать.
— Там ужасные дороги, Дани! И если пойдут дожди, и экипаж застрянет, то тебе придется ждать, пока вам не поможет кто-то из проезжающих мимо! — заявила Мелиса Лозен.
— И тамошнее общество весьма скромное, — вторила ей Барбара. — Да, когда-то там было шумно и весело и собирался весь цвет провинции.
— Может быть, ты не хочешь находиться здесь, боясь, что нас пригласят на свадьбу Ла-Гийона и Луизы? — предположила матушка. — Но уверяю тебя, даже если это и случится, тебе вовсе не обязательно ее посещать. Уверена, его сиятельство прекрасно тебя поймет.
Если они хотели думать именно так, то я предпочла оставить их в этом заблуждении. Впрочем, мне действительно было не по себе, когда я вспоминала о предательстве двух близких мне людей. Я и в самом деле предпочла бы быть на расстоянии, когда они вступят в брак.
Но куда сильнее меня заставляло двинуться в путь желание стать хозяйкой пусть маленького и бедного, но всё-таки своего поместья. Ведь с тех пор, как я попала сюда, я всё время вынуждена была играть по чьим-то правилам.
Я должна была быть похожей на Даниэлу и следовать устоявшимся тут нормам. Сначала быть послушной дочерью и скромной барышней, потом — любящей невестой, старающейся угодить жениху. И к чему это меня привело? К тому, что во мне видели лишь потенциальную жену какого-нибудь обедневшего аристократа. Бесплатное приложение к мужу, не имеющее права голоса.
А Мансфилд мог стать для меня местом, где я могла принимать свои собственные решения. Возможно, ошибочные, не слишком разумные, но свои. Потому что после того, как я так сильно ошиблась в Эмиле Ла-Гийоне, я уже не намерена была полагаться на мужчин.
Глава 9. Мансфилд
Я выехала на рассвете, чтобы добраться до Мансфилда к обеду. Я плохо представляла себе, как выглядит бабушкино поместье, но в мыслях рисовала себе самые пасторальные картинки. Красивый особняк на холме, золотые поля, засеянные пшеницей, рожью или овсом, зеленые луга с пасущимися на них лошадьми, коровами и козами. Река или озеро с прозрачной водой, в которой видно плавающую аж на самом дне рыбу. Пастушки в пышных платьицах и рыбаки на лодках.
Но представшая моему взору картина была очень далека от нарисованной.
Возница высадил меня у кованых ворот — проржавевших и наполовину перекошенных. Открыть их у нас не получилось. Мой дорожный саквояж он поставил на дорогу, и вот теперь-то я порадовалась тому, что папенька разрешил мне взять с собой столь немного вещей. Потому что этот саквояж мне придется тащить самой.
Но когда экипаж развернулся и покатил в обратную сторону, сердце мое тревожно сжалось. Быть может, барон Лозен был прав, и я приехала сюда зря.
Но
От ворот тянулась дорога — неровная, узкая, по обочинам заросшая высокой травой.
А чуть в стороне виднелась деревня. Даже с такого расстояния была видна царившая там бедность. Глиняные дома с потемневшими от времени и дождей соломенными крышами, часть из которых явно пустовали.
Я торопливо отвела взгляд, подхватила саквояж и затопала по дороге.
Сам хозяйский особняк действительно стоял на небольшом холме. Но здание оказалось отнюдь не столь величественным, как я себе воображала. Оно было трехэтажным, с высокой темной крышей, из которой торчали несколько труб. Его нельзя было назвать изящным, и замысливший его архитектор скорее предпочитал практичность, нежели красоту.
Впрочем, в прошлом столетии оно наверняка смотрелось неплохо, но сейчас штукатурка на некогда белоснежном фасаде потрескалась и местами облупилась, и в эти трещины пробрался зеленый мох. А по ступеням крыльца, по которым когда-то поднимались дамы в шелковых платьях, теперь ползли лишь корни плюща.
Поднялась по этим ступеням и я. Взялась за ручку тяжелых кованых дверей. Те подались с трудом и поприветствовали меня протяжным скрипом.
Изнутри особняк был таким же потрепанным, как и снаружи — затянутые паутиной потолки, роспись на которых видна была уже плохо, подернутая плесенью ткань на стенах, ветхая мебель. Портреты со стен смотрели на меня с немым укором, словно это я была виновата в их плачевном состоянии. Они, конечно, еще помнили те времена, когда в этих залах звучали музыка и смех.
На полах всё еще был паркет из разных пород дерева, только теперь он немилосердно скрипел. А на столах и каминах стояли тяжелые бронзовые и латунные канделябры, давно уже не знавшие свечей. Сквозь мутные стекла окон едва пробивался слабый свет.
Я подошла к стоявшему у стены клавесину с изящным корпусом и тонкими резными ножками. Его крышка была расписана нимфами, пастухами и золотыми облаками на голубом небе в стиле рококо. Краска уже поблекла, а поверхность была подернута тонкими трещинами — словно время оставило сеть морщин на этом музыкальном инструменте.
Но клавесин всё еще кажется живым. И он тоже наверняка помнит многое — и балы, и тихие семейные вечера. И те изящные женские руки, которые никогда больше не коснутся его клавиш.
Эта картинка была столь грустной, что я прослезилась. И когда я полезла за платком в бархатную сумочку, что на цепочке висела на моей руке, я услышала чьи-то шаги. Резко обернулась.
У дверей стояла женщина в грубом платье из выцветшей коричневой ткани и сером переднике, испачканном золой и мукой. Волосы ее были убраны под чепец, но из-под него выбивались несколько непослушных темных прядей. Лицо было бледным, с легким румянцем на скуластых щеках. Тонкие потрескавшиеся губы напряженно застыли. А во взгляде усталость смешивалась с удивлением.