Василиск
Шрифт:
Нури был полон дневных впечатлений и отстранение думал, что вот заботы жителей Заколдованного Леса уже становятся и его заботами и не вмешиваться он уже не может. Возможно, эта вынужденная пауза в их деятельности - только на пользу: все не было времени оглянуться, подумать, а оказывается, и древние рецепты надо применять с осторожностью... Любопытно: раньше каждый был уверен, что коллега-сосед "чист душой". Теперь это обстоятельство не то чтобы подчеркивалось, но упоминалось достаточно часто, чтобы обратить на него внимание. Каждый словно старался показать, что в чужой непричастности у него сомнений нет. И действительно, ну какое зло мог внушить Василиску Гасан-игрушечник или Неотесанный Митяй? Вот они, кстати,
– Добрый вечер, мастер. Мир вам, леший.
– И вы здравствуйте...
– Я ждал вас. Я пойду с вами, - Нури не спрашивал разрешения, он просто поставил в известность: пойду,
– Да, конечно, я сразу понял - вы пойдете!
– сказал Гасан-игрушечник. Леший промолчал, только поправил холстину, которой была закрыта порядочная по размерам бадья.
При виде лешего Кащей посторонился.
– На болото?
– прохрипел он вслед.
– Грехи заглаживать? Подождите, Василиск еще вам покажет, уж я-то знаю!
– Чешите грудь!
– сказал леший, не оборачиваясь.
До болота путь был неблизок, и всю дорогу леший возмущенно бурчал, вроде как себе под нос: и откуда такие берутся, как этот Кащей, и как это люди ему позволяют, и где тот чиновник, который первым вывел Кащея на руководящую дорогу? Конечно, если в масштабе всего Леса, то кащеевы пакости ровно бы невелики с виду - ну, там рощу срубил, мастера обидел, дело доброе болтовней подменил; но ведь пакость - она безразмерна...
– А по-моему, - сказал Гасан, - Кащей не ставит целью специально учинить пакость, а действует в соответствии со своими убеждениями. Он искренне верит, что монумент с призывом важнее рощи, что показуха важнее дела. Он тем и страшен, что искренен!
Болото для лешего не было препятствием, Он уверенно перешагивал короткими толстыми ногами с кочки на кочку, держа на отлете бадью. Гасан-игрушечник и Нури шли за ним след в след, стараясь не ступать в зловонную жижу.
– От кого вы узнали, что это мы выхаживаем Василиска?
– Никто мне этого не говорил, мастер. Я сам прикинул и понял: кто-то должен, иначе бы змей подох. Ну, а кто здесь может, кроме вас?..
Василиск лежал, полукольцом опоясывая бестравный островок, треугольная голова его придавила ствол поверженного дерева. Нури в принципе не верил в порожденное зло и, может быть, поэтому не ощутил того поля злобы, о котором так красочно рассказывал Пан Перунович. Конечно, большая змея, о которой к тому же известно, что она ядовита, вызывает к себе неприязненное отношение, но как может быть зло врожденным и беспричинным?.. Не поднимая головы, змей слабо цвиркнул ядом, промахнулся и прикрыл мутные глаза. Выступающая из болота часть туловища была обклеена большими заплатами пластыря, они ярко выделялись на темной грязной чешуе. Неотесанный Митяй зашел слева и неуловимо быстрым движением оседлал Василиска. Он ухватил змея за ороговевший край капюшона и резким движением приподнял его голову. Раскрылась огромная пасть, беспорядочно утыканная вывернутыми вперед клиновидными зубами.
– Давайте!
Нури подтащил неподъемную бадью с драконьим молоком, а Гасан-игрушечник, отбросив холстину, стал лить его ковш за ковшом в черно-розовую пасть, стараясь не коснуться зубов, скользких от яда.
– Все сразу!
– натужно выдохнул леший.
– Трудно держать...
Нури и Гасан вдвоем подняли и опрокинули
в пасть бадью, молоко - как в воронку - втянулось в горло. А потом, взявшись за концы, они длинной жердью прижали нижнюю челюсть змея к земле и, когда леший слез с него, быстро отбежали в стороны.
– Он уже почти здоров, - сказал леший.
– Оклемается, гад!
Василиск лежал недвижим и не пытался даже плюнуть вслед. Драконье молоко действовало как панацея, нейтрализуя
Он сдружился с лешим и часто сопровождал его в лесу и в поле. Неотесанный Митяй больше молчал, бродил, смотрел за порядком, часто присаживался на корточки, ковырял железным пальцем землю и закапывал семечко. Сбегав к ручью, приносил в жмени воду, поливал место посадки. И как заметил Нури, не было случая, чтобы семя не дало ростка.
Гром с той первой ночи больше не появлялся - видимо, ушел домой, к хозяину. Нури понимал его и не обижался.
Леший учил Нури понимать жизнь растений, и эта наука никогда не надоедала, и пришло время, когда Нури сам почувствовал: вот здесь надо посадить барбарисовый куст - и не семечком, а ростком. И это знание пришло к нему как бы само по себе. Выслушав Нури, леший довольно хмыкнул, брови его полезли на лоб, и показались густо синие глазки, маленькие, сумасшедше веселые.
Иногда по просьбе Пана Перуновича, который заботился о повышении кругозора своих сотрудников, Нури читал лекции в гулком помещении синтезирующего комплекса. Поскольку никто по-настоящему не работал, а все чего-то ждали, каких-то перемен, то приходило довольно много народа. Принципы построения математических моделей живого, едва - только прорисовывающиеся в воображении генетиков-программистов, почему-то мало интересовали слушателей. Но все оживлялись, когда Нури рассказывал о своем личном опыте воспитателя, о приемах воспитания у детей доброты и уважения к живому, к природе, которую так бездумно топтали и растрачивали предки.
– Эх, если бы только предки...
– проговорил на одной из таких лекций Иванушка.
– Мы вот раз спросили; товарищ Гигантюк, вы о чем думали, когда рощу под монумент сводили? Ответил, что мы не понимаем задачи момента. Потом выяснилось, что это он ревизоров ждал и хотел показать достижения по-крупному. Что поразительно, он действительно уверен; чем крупнее монумент, тем больше кажутся достижения...
– Вы к чему это, Ваня?
– А к тому, что, по моему разумению, растрата природы лишь на одну десятую объясняется потребностями человечества, а на девять десятых - глупостью маленьких людей, попавших на большие посты.
– А спешка? А корысть?
– В общении с природой спешка и корысть суть та же глупость.
Эти рассуждения показались Нури не лишенными интереса, но с другой стороны... Нури не спросил, где был принципиальный Иванушка, когда руководящий Кащей рощу срубал. Распределяя причины по процентам, Иванушка как-то забыл собственное нежелание вмешиваться.
Здесь, в Заколдованном Лесу, обитали люди порядочные, тихие, любили совершать добрые поступки и ожидали, что их обязательно должны совершать и все другие. Это так удобно... для себя, Но что все же делать с Василиском, он вот уже созревает для новых злодейств, а решение-то принимать кому? Не Пану же Перуновичу, благостному и эрудированному до невозможности.