Вас зовут «Четверть третьего»?
Шрифт:
Хочется еще потрогать, ощупать ее, убедиться, что не мертва, что можно оживить!..
Как?..
– Как оживить? – Борис ударяет кулаком по ладони. – Как? И снова садится на снег, упирая взгляд в пламя костра.
…Ночь наползает неторопливо. Поднялась луна, огромная, оловянная… Мороз. Середина апреля, а жмет нещадно. Борис подбрасывает в огонь сучья, языки пламени взмывают выше, пляшут, волнуются. Это помогает думать. О том же…
В тишине – отчетливые шаги. Поднимает голову. За костром темнота, ночь и луна, как пуговица, пришитая
– Кто идет?
Шаги замедляются, частое дыхание. Борис вскакивает и почти сталкивается с Василием.
– Борис… – тяжело опускается тот у огня.
Без рукавиц, в порванных заиндевевших унтах, одежда обледенела по пояс, по грудь.
– Там полынья… влетели с разбегу. И сразу – под лед… собаки, нарты. И сам… если б не вмерзшее корневище… Понимаешь… без ружья, без спичек…
– Ладно! – Борис достает спальный мешок, белье. – Не пропадем. Сушись!
Василий раздевается, трет посиневшие ноги. Потом сидят у костра. У Василия в глазах дрожит, плещется ужас пережитого. А, может, просто блики пламени? Борису хочется поделиться с другом, но Василию нужен покой.
Ложатся молча. Василий засыпает сразу. Борис думает, каким сложным и трудным будет предстоящий день. «Оживить…» И опять тот же вопрос: «Как? – колет острой холодной иглой – „Как?..“» На миг перед глазами море – теплое, синее, крымское. «Почему, – думает Борис, – когда кругом мамонты, мамонты… один…, – считает, другой… третий…» пока сон не овладевает всем.
Разговор произошел за завтраком.
– Пешком по апрельскому снегу – десять-двенадцать дней. Наступит весна – не убережешь…
Василий кивает, соглашается.
– Рисковать мы не в праве, – пойми! Мамонта надо оживить.
Василий не доносит руку до рта. Что он, сошел с ума? Или это сам Василий сходит с ума после вчерашнего?.. Но взгляд Бориса тверд, решителен, слово, очевидно, продумано. И первое, что срывается с губ Василия, – тот же вопрос:
– Как?..
– Да, именно, – подтверждает Борис и горячо излагает теорию анабиоза. – Мамонт, несомненно, в анабиозе, и его надо оживить.
Василий снова раскрывает рот, спросить, как это сделать.
Борис останавливает:
– Медленным тщательным прогреванием всего тела, каждой клетки…
– Костром пещеру не прогреешь, – возражает Василий, – солнца недостаточно, электричества нет… – но мечта Бориса увлекает, он видит спокойную позу животного, мирно опущенный хобот. – Что у нас есть? Снег, вода, камень, ветер… Впрочем, постой! – делает он резкий жест. – Есть лед. Лед и вода!
– Вода и лед! – кричит Василий. – Электричество будет!
Василий успокаивается немного.
– Слушай: на днях – вот перед отъездом! – читал об опытах бразильского ученого Рибейро или Ривейро, – словом, вода и лед могут работать как термопара…
– Василий!..
– Да, да, как термопара! Ток обнаруживается при затвердевании или расплавлении, безразлично? Лишь бы одна фаза вещества была твердая! Нужны электроды
План был прост. Впрочем, не потому, что авторы его отличались гениальностью, а потому, что в их распоряжении были простые средства: два электрода и моток кабеля, к счастью, вольфрамированного, в тончайшей теплопроницаемой изоляции.
Расплести кабель и завить нити в спираль – чисто техническая работа, занимался ею Борис.
Василий мастерил многопластинчатый щит, каждая долька которого соберет и направит ток в нагревательную спираль.
«Термодиэлектрический эффект, – черт, пока выговоришь… – ворчал он. – В нем-то и штука! При замерзании воды на границе между твердой и жидкой фазами возникает разность потенциалов… Здорово подметил этот… Рибейро. И названьице выдумал – термодиэлектрический… – язык выкрутишь…» Нелегко было обвить спиралью громадного зверя от конца хобота до пят, взять в сплошную металлическую сеть. Но и с этим справились в два дня.
Мамонт возвышался горбатой горою, тускло отсвечивал металлом.
Самое удивительное сооружение, представшее человеку, – фантазия наяву!
Борису ходил довольный, затея ему пришлась по вкусу:
– Начнем? – обратился к Василию.
– Шилом море греть?..
– Не будь скептиком! В наш век делают не такое!
Ток пошел.
– Теперь – ждать. И не давать проруби замерзнуть.
Установили трехчасовые вахты. Днем и ночью на краю проруби маячил кто-нибудь из друзей, бултыхая в воде самодельной клюшкой; когда на конце клюшки намерзал ледяной ком, ее оттаивали у огня…
Система действовала безотказно, ток шел, но результатов не было. Гора, завитая в проволоку, стояла недвижимо, и больше шансов было за то, что не сдвинется вовсе. Под проволокой ощущалось тепло, но результатов – никаких.
– Ничего, – успокаивал Борис, – за час махину не прогреешь.
На четвертый день бока животного увлажнились, вспотели. Это было принято за добрый признак, стали готовить выход из пещеры. В воздухе потеплело, на Колыму пришла весна.
Пористый известняк поддавался легко. Сколотые глыбы употребляли на стену – замуровать поврежденного мамонта, сохранить для исследований. Работа шла успешно, и когда стена была готова, до самой реки проложили покатый спуск.
К этому времени температура тела животного достигла тридцати градусов. Ждали: что-то должно случиться.
Утром, на седьмой день, когда рассвело, увидели, что хобот животного подвернулся, будто сжатый в усилии. Часом позже, когда вставшее солнце глянуло в пещеру, – дернулось веко. К полудню животное вздохнуло и открыло глаза.
Ребята, как ни ждали, – вздрогнули, но животное стояло неподвижно, лишь изредка с шумом засасывая воздух, будто кто вздувал и отпускал кузнечные меха… Понимали: критический момент; зверь или выживет или упадет замертво. Время шло, дыхание выравнивалось. Ток не выключали.