Варяг

Дойников Глеб Борисович

В общем, дальнейшее вам наверняка известно - собрав все находившиеся в порту джонки, мы с консулом ближе к вечеру выплатили каждому капитану, пожелавшему принять участие в спасении экипажа "Варяга", по десять рублей, и посулили еще по сотне за каждого спасенного моряка, на столь астрономической сумме вознаграждения настоял Банщиков. В результате, начиная с семи вечера и до утра из Шанхая и окрестных деревень всю ночь вниз по реке шел караван джонок и мелких пароходов. Мы подняли на "Манчжуре" фальшивые паруса китайского образца, дабы походить на джонку при беглом взгляде, и влились в процессию около полуночи. В порту при этом пустили слух, что "Манчжур" переходит вверх по реке в Нанкин, дабы обезопасить себя, если капитан

глубокосидящей "Мацусимы", караулившей его в устье реки, решит атаковать лодку в порту, как было при Чемульпо. В море мы проскользнули около трех часов ночи, в самую темень. "Мацусима" металась всего в тридцати кабельтовых от нас, пытаясь осветить прожекторами все проходящие мимо нее джонки одновременно. Для этого ей приходилось постепенно склоняться на запад от устья реки, следуя за основным потоком судов. Мы же по выходу в море сразу же по небольшим глубинам пошли на восток. К утру следующего дня мы благополучно прибыли в Порт-Артур, где по настоянию Банщикова запросили по радио лоцмана для прохода минных полей. Банщиков, кстати, категорически отказался следовать в Порт-Артур более безопасным путем через Циндао, мотивировав это тем, что сейчас на счету каждая минута. Именно это он сказал и на общем сборе команды перед выходом в море, и несколько раз повторил комендорам, что огонь можно открывать, только если "Мацусима" нас обнаружит. Как он тогда сказал, "Мацусиму" мы с вами все одно потопим, не сейчас, так потом, а вот довезти до Артура записи Руднева надо сейчас, и во что бы то ни стало".

Глава 7. Домой.

Тихий океан, у побережья Японии. 15 февраля 1904 года.

За ночь в темноте, неся все отличительные огни, отряд кораблей во главе с "Варягом" прошел узость Сангарского пролива между японскими островами Хоккайдо и Хонсю, тем самым были лишний раз подтверждены две старые истины - дуракам везет, и наглость - второе счастье. Но, с другой стороны, нормальной системы дозоров и береговой обороны в начале войны японцы еще не создали.

На рассвете произошла весьма неприятная встреча. Из утреннего тумана выполз небольших размеров пароходик, тонн так на полторы тысячи, и что-то радостно засемофорил "Варягу". Ситуация осложнялась тем, что стрелять из пушек сейчас категорически не рекомендовалось.

Ввиду близости берега стрельбу могли услышать и поинтересоваться, кто это палит в водах империи восходящего солнца? А с учетом того, что поиски пропавших гарибальдийцев уже наверняка начаты, кто-нибудь в штабе Того мог сложить два и два. Руднев провел на мостике бессонную ночь в ожидании неприятностей, и наконец дождался их с рассветом, как только он расслабился. Данный факт никак не улучшало его настроения, и так испорченное двухдневным недосыпом, поэтому его обращение к вахтенному сигнальщику Вандакурову больше походило на рычание волка в капкане, чем на нормальный приказ.

– Отвечай!

– Ваше благородие, а что отвечать-то? Неужто вы поняли, что они пишут? И на каком языке отвечать, я японским-то не владею…

– Еж твою мать в ее толстую задницу по международному коду!!! Отвечай что угодно, только быстро, пока они не опомнились! На руле - курс на сближение, машины - средний вперед.

Не успел еще Руднев проорать свою емкую и образную речь до конца, как Вандокуров защелкал семафором, по движению его рук Руднев и все остальные находившие на мостике явственно читали, "… з а д н и ц у п о м е ж д у н а р о д о м у к о д у". Закончив отправку сообщения и сияющий улыбкой во все свои тридцать два зуба, Вандокуров повернулся к капитану с неожиданным вопросом:

– Ваше благородие, а разрешите, я его еще в задницу по-японски пошлю?

– Ну вот, а говорил, японским не владеешь! Посылай, конечно. А откуда знаешь, как?

Не отрываясь от передачи второй части сообщения (нравы на "Варяге" стремительно либерализировались,

на что сквозь пальцы смотрели все, кроме старшего офицера), Вандокуров пожал плечами:

– Дак, вашбродь, я по японски только посылать и умею! Да и то, токмо морзянкой. Эдак тому с пол года назад с сигнальным с "Чиоды" пили вместе, ну, после третьей тот и поделился, как морзянкой посылать. Я ему на русском, он мне на японском, ну, я не он, это япошки на выпить слабаки, не мы, еще трезвый был, вот и запомнил.

Руднев понимающе хмыкнул и переключился на более насущные проблемы.

– Балк! Свистать твоих абордажников на верх! На пулеметах, как подойдем к этому уроду на пять кабельтовых, дайте пару очередей поверх рубки! Как только японец застопорит машину, мы с ним в притирку пройдем, а вы в шлюпку и гребите к нему. Взрывать его тут не стоит, придется хоть на двадцать миль от пролива отвести, а там или подрывными патронами, или если рядом никого не окажется, потренируем наши свежеиспеченные расчеты башен на "Корейце" и "Сунгари". Я им давеча обещал практические стрельбы.

На приближающемся пароходе были сильно озадачены абракадаброй, переданной с приближающегося головным крейсера, но специфически-японское завершение передачи "И чтобы тебя в аду любили Западные демоны" не оставило у капитана сомнения, что он каким-то образом поставил свой пароходик поперек дороги Японского Императорского флота. Так что последовавший приказ лечь в дрейф если и вызвал удивление капитана, то только потому, что был передан по международному коду, "неужели эти вояки не разглядели восходящее солнце у меня на корме?" и сопровождался пулеметной трескотней. Зачем? Он, как и любой подданный Микадо, и так готов на любые жертвы ради флота Восходящего Солнца! С крейсера, медленно подошедшего на четыре кабельтова, слетела в воду шлюпка, полная вооруженных людей, и под размеренное гиканье гребцов понеслась к трапу каботажника.

Через пару часов японец дымил в голове каравана на своих максимальных тринадцати узлах, медленно удаляясь от остальных кораблей под конвоем крейсера. На мостике "Варяга" запыхавшийся, но довольный Балк докладывал командиру и собравшимся полюбопытствовать офицерам о захвате.

– Типичный каботажник, старая калоша. Полторы тысячи тонн, следует в балласте в Токио. Ничего интересного, кроме названия.

– И как же это чудо, столь некстати попавшееся нам на дороге, называется?
– С трудом подавив зевок поинтересовался Руднев.

– "Хуяси-Мару".
– Отчего то вполголоса ответил непривычно смущенно выглядящий Балк.

– Как, как?
– С мостика донеслись вопросы офицеров, не расслышавших имя жертвы.

– "Хуяси-Мару".

Этого старший помощник, по должности обязанный следить за порядком на борту, вынести уже не мог.

– Мичман Балк, что вы себе позволяете? Я понимаю, что наш командир нам всем порекомендовал почитать побольше литературы о пиратах, чтобы проникнуться духом каперства. Кстати, господа, кто опять не вернул Эксвемелина в библиотеку? Как не стыдно, господа! Но такие выражения на мостике крейсера Его Императорского Величества Русского флота категорически недопустимы!

– А я то тут при чем?
– Взвился Балк.
– Я, что ли, объяснялся с капитаном? У нас, если помните, граф Нирод записной знаток японского, он и пояснил мне, отсмеявшись, что "хуяси" по японски "роща". Вполне нормальное, поэтическое название.

Старательно пытаясь не рассмеяться в голос присутствующий на мостике Зарубаев попытался разрядить ситуацию:

– Да, не повезло кораблю с названием…

– Не повезло скорее капитану, - поправил его Балк, - я же с казаками высаживался, как обычно. Ну и Красный, Михаил, тоже там был, он нас на мостик и сопровождал. После того, как граф Нирод в третий раз переспросил название судна и в третий раз получил ответ "Хуяси-Мару", он немного не разобрался в ситуации.