Варяг
Шрифт:
Эрик пожал плечами. Хотелось ему немедля видеть сына, но он чуял – мать дело говорит. Пока хворал он, холопы распустились, везде разор, пыль, припасы подъедены... Куда дитя везти? И согласился с матерью.
Уж на пороге стоял, когда огнем пожирающим подкатила к сердцу давешняя хворь – словно в левый бок раскаленный меч вогнали и крутят, продыху не дают. Ухватившись за бок, переждал немного – отпустило. Сквозь кровавый туман в глазах обратился к матери – та с тревогой на него смотрела.
– Вот что, мать. Как увидишь Владимира, дай ему... –
– Ты что, ты что! – замахала на него руками мать. – Нешто помирать собрался? Чай, только перед смертью отец сыну отдать должен!
– Кто такое сказал? – окончательно справившись с хворобой, шутливо спросил Эрик. – Я-то в своей жизни попользовался им уже. Долго он меня оборонял, да вот последнее время, видать, немил я оберегу своему. А Владимиру и жизни-то было, а уж успел горюшка хлебнуть. Ну-ну, не мельтеши. Надень ему на гайтан, к крестику.
И, сунув Ирине перстень, вышел. Мать долго смотрела Эрику вослед, пока он не скрылся из виду. Качала головой, потом, перекрестясь, принялась собираться в путь.
... Преслава, Нюта с дочерью Ладой и Дар приютились в старой, заброшенной землянке на берегу Днепра, в зарослях. Горе, постигшее эту семью, несказанно изменило ее. Преслава, такая деятельная, шустрая, за один день превратилась в древнюю старуху, у которой и сил-то остается только на то, чтоб дышать да ноги кое-как передвигать. Нюта же, тихая, мирная Нюта, проводившая дни словно в сладкой дремоте своего счастья, словно очнулась. Она разговаривала громко, ходила быстро, работа горела у нее в руках. Скорби о безвременно погибшем муже не видно было по ней, и Преслава, знавшая, как любила она Плишку, крепко насторожилась. Как-то вечером, когда Лада и Дар уже спали, она подсела к внучке и взяла ее за горячую руку.
– Скажи мне, внученька... – старые глаза Преславы пронизывали насквозь, словно постигали самые потаенные движения души. – Скажи своей старой бабке, что ты надумала.
– Я? – удивилась будто Нюта. – Я ничего, бабушка. Что ж мне надумывать, прожить бы как-нибудь...
– Э, меня не обманешь. Я вижу: что-то есть у тебя на сердце. Коль баба по своему мужику не плачет, значит, загорелась ее душенька местью...
Нюта резко подняла голову, так что мотнулась с плеча на плечо богатая коса.
– Душенька загорелась, говоришь? Да не душенька, а он сам у меня загорится, Ирод треклятый!
Преслава выпустила руку внучки и вновь вгляделась в ее лицо.
– Что ж... – сказала она, помолчав. – Отговаривать тебя не стану. По нонешней вере, считается, грех. А по-старому, по нашему, так только и надо. Отговаривать не стану, а спрошу только: как ты мыслишь себе, что с нами станется, коль тебя схватят за преступление такое? Куда я одна денусь с дитями? Дар-то в возраст не вошел, да и не приохочен он к работе. А Лада младенчик совсем.
– Не схватят, – горячо зашептала Нюта. – Я денег сберегла... Завтра лодьи из Киева плывут. Возьмут нас туда купцы, я уж говорила с ними. Пойдем в наш старый дом, снова
Поохала, постонала Преслава, но не посмела прекословить внучке. Не хватило старухе прежней воли. А, может, и не хотела она прекословить? Кто знает...
В тереме было тихо. Добрую половину холопов, из тех, что были из деревни, Эрик распустил, остальные уже полегли спать, приморившись после трудного дня. Мыли, чистили терем, изгоняли пыль и паутину из запущенных углов, стирали на реке белье. Хозяин строго наказал, чтоб везде была чистота, в дому дитя жить будет!
Сам хозяин тоже устал, но заснуть не мог. Впервые за многие дни покой царил в его душе. Завтра все будет ладно, все хорошо. Привезут Владимира и заживут они вдвоем – в тиши, в непрестанной радости! В эту минуту размышлял Эрик, чему обучит своего единственного сына, что станет рассказывать ему о своей жизни и о жизни его матери... Когда дошел в мыслях до смерти Лауры, глаза защипало, но печаль уже не была горькой, словно много-много лет прошло.
В ночной тишине послышались шаги – словно кто-то ходил по двору. Эрик насторожился было, но успокоился – лошадь, поди, с ноги на ногу переступила. Но шаги слышались уже в нижних горницах. Эрик лениво встал – жаль было прерывать сладкие мечты. Как был, босой, спустился по узкой лестничке. Миновал трапезную, кухню и понял – звуки доносятся из каморки ключницы. Кто туда пробрался, кому понадобилось? Там и воровать-то нечего!
Дверь каморки скрипнула, приоткрылась. В щели показался блестящий глазок, она приоткрылась еще чуть.
– Нюта! – с облегчением воскликнул Эрик. – Ты что здесь делаешь? Куда вы все подевались? Где Преслава? Что ж вы, покинуть меня решили?
– Т-шш, тихо, господин, – прошептала ночная гостья. – Скрылись мы от злых людей. Бабушка Преслава меня послала к тебе – тайну открыть...
– Какую еще тайну? – застыв, вопросил Эрик и подумал, что, верно, преданные слуги позже него проведали, что жив остался Владимир и спешили порадовать его. – Какую еще тайну? – повторил он весело.
– Иди, иди, загляни сюда, господин, – шептала Нюта и потянула его за руку своей горячей рукой. Глаза у нее блестели, на щеках играл румянец.
– Да что ты, красавица? – усмехнулся Эрик. – Да иду, иду!
И, повинуясь настырным Нютиным подталкиваниям, вошел в Преславину бывшую каморку.
Продолжая шептать что-то, Нюта подцепила кочергу, прислоненную к стене, и, не давая себе опомниться, с неженской силой опустила ее на голову господина. Но крепок оказался княжеский воевода – с рассеченным затылком успел еще обернуться и кинуть удивленный взгляд на свою убийцу. Окаменев, стояла Нюта, крепко сжав свое оружие, изготовясь ударить еще. Но Эрик, тихо вздохнув, упал, как подкошенный.