Варшавка
Шрифт:
Ты чего? — бросился к нему Жилин.
— Отвоевался, — усмехнулся, словно оскалился, Джунус, взглядом показав на винтовку.
Ее цевье и приклад были расщеплены, оптический прицел помят.
— Та-ак. Перевязывался?
— Нет, — виновато помотал головой Джунус:
— Не дотянусь… Левое плечо — тоже.
Костя помолчал, прикидывая, как бы половчее перевязать товарища, потом решительно, как он поступал всегда, когда сталкивался с настоящим, важным делом, надорвал и приготовил индивидуальный пакет и стал раздевать Джунуса. Стеганку он аккуратно,
Его смуглая кожа покрылась пупырышками, но он не успел промерзнуть — Костя одел его быстро.
— Ну вот… Мы еще покувыркаемся.
Зимний день серел, с Вар шавки потянуло холодом. В дальнем перелеске гудели машины — противник подбрасывал подкрепления. Горьким был воздух — от взрывчатки и оттаявших осин, горькими были губы — весь день без еды и без курева. И Жилин сказал:
— Ладно, Джунус, мы, обратно, живы, а живым пошамать не грех.
Они пожевали сала с хлебом, заели снегом. Стрелять Жилин не стал: далеко, да и опасно, можно выдать себя.
Когда стало смеркаться, немцев прибавилось, и они шагали к Варшавке совсем рядом. По шуму удаляющегося боя Костя понял, что наступление но удалось и батальоны возвращаются на исходные. Конечно, можно было уйти в тыл противника и там искать партизан. Бросить раненого Джунуса Костя не мог, но и с ним на руках не пробьешься.
Джунус словно угадал жилинские раздумья и, вздохнув, рассказал, как погиб Малков.
— Выберемся — не забудь доложить, — сказал Костя и спросил:
— Как думаешь, откуда у него на такое сил, хватило? А?
— Смерть тоже с пользой должна быть. — Джунус прикрыл глаза и задумался. Костя понял его мысли гранаты на поясе Джунуса уже были связаны шнурочком.
— На крайний случай и такое, конечно, годится, — сказал Жилин. — Но главное…
Впрочем, чего уж главнее может быть?
— Может, — серьезно ответил Джунус, не открывая глаз. — Я думал. Может. Вот я умру.
Ну — что? Ну и умру. Все умрут. Но, понимаешь, я теперь не совсем умру.
Они помолчали, и Джунус, не дождавшись от Кости вопроса, открыл глаза к требовательно посмотрел на него.
— Не понимаешь?
— Не все.
— Мы кто теперь? Большевики. И мы теперь совсем умереть не можем.
Костя недоуменно, но с интересом посмотрел на Джунуса.
— Конечно! Что б теперь ни было, а все равно в Москве мы теперь в списках. Навечно в списках…
— Возможно… — уклончиво ответил Костя, а Джунус, рассердился:
— Точно! Внуки наши, правнуки и те будут знать — умерли коммунистами. Вот и не умрем до конца…
Он внезапно ослабел и тихонько, болезненно покашлял, в груди у него поклокатывало.
Сердца у Кости сжалось. "В списках-то
Вслух он сказал:
— Темнеет… Пора и собираться. Пройдешь хоть малость?
Джунус молча кивнул, сглотнул, а клокотание в его груди прекратилось.
Справа и слева от перелеска шли немцы — в одиночку, а больше парами и группами.
Вдалеке ревели буксующие машины — разворачивалась подошедшая артиллерия, и от соседей справа перебегали группы противника — занимали оставленный третьим батальоном клинышек.
Жилин и Жалсанов медленно пошли к передовой. В сумерках, да еще в кустарниках, их, вероятно, никто не заметил, да и заметив, не старались бы опознать. Наступила великая неразбериха смены немецких частей: оборонявшиеся — выбитые, потрепанные — подавались на юг, к Зайце вой горе, а на их место продвигались пришедшие из резерва.
Отдохнувшие, с окрепшей на постоях дисциплиной и чувством порядка, они делали свое дело сноровисто и сосредоточенно, не обращая внимания на тех, контуженных боем, кто пытался разыскать свою землянку, чтобы найти брошенное второпях шмотье, проверить — точно ли убит товарищ, с которым столько времени торчали на этих неприступных для русских позициях.
Снайперы уловили этот настрой противника и двигались к Варшавке не таясь. Но за шоссе немцев было побольше, они сновали по траншеям и ходам сообщения, разыскивая подходящие землянки, проволакивая убитых, поднимая облицовочные плетни, ремонтируя двери и амбразуры дзотов. Костя прянул в сторону от той тропки, по которой они уходили в тыл врага, и наткнулся на перебитую линию связи. Он связал провод и взял его в руки. Так, пропуская провод между пальцев, и пошел к передовой. Мимо пробежал шустрый немец и даже не обратил на них внимания — связисты восстанавливают линию: экое диво.
Где-то на урезе вторых траншей противника Джунус остановился. В груди у него клокотало, и даже в темноте Костя увидел его лихорадочно поблескивающие глаза и оскаленные в напряжении ровные зубы.
"Сдал", — решил Костя и огляделся.
Неподалеку виднелась развороченная взрывом землянка, и тропка в нее показалась нетоптанной. Костя оставил товарища и заглянул внутрь. В нос ударил запах нечистого жилья. Когда глаза привыкли к темноте, Костя поморщился: землянка была забита аккуратно сложенными трупами. Немцы собрали своих убитых и, в ожидании транспорта, заняли разбитую землянку.
"Ладно, — все так же брезгливо морщась, решил Костя. — Сгодится".
Они вошли под накаты и устроились на сохраннвшейся лавочке — основании ружейной пирамиды возле входа. Джунус часто облизывал губы, но пить не просил. Костя покосился на него и стал обшаривать трупы у поясов. Пахнуло сладковато-соленым запахом крови, стало подташнивать, но Жилин молча шарил по трупам, пока не нашел фляжку, сорвал ее и, сглатывая нехороший комок, отвинтил колпачок и вытер полой маскировочной куртки.