Варрава

Фаррар Ф.

Однако ж, почему это вообще нет оттуда никаких вестей? Прошло ведь уже часа три, если не более, с минуты отплытия корабля из Байи. Уж и в самом деле не случилось ли что-либо непредвиденное? И тревожимый страшным сомнением, Нерон выбежал на балкон, откуда был виден залив с его живописными берегами. Да, действительно, случилось, вероятно, что-то неладное. Куда такими толпами бежал народ? Что значили эти крики, эта суетливая беготня, это мерцание факелов то в одном направлении, то в другом.

В эту минуту в опочивальню Нерона вошел один из его рабов и доложил ему о прибытии центуриона Пуденса, явившегося, в сопровождении Тита Флавия, к цезарю по какому-то делу.

При этом последнем имени Нерон, сердито сдвинув брови, невольно вздрогнул: оно напомнило ему ночь умерщвления Британника.

— Что им надо? — угрюмо спросил он.

— Они пришли с важными вестями, сообщить которые могут только одному цезарю.

— Хорошо, приведи их сюда; но смотри, чтобы стража стояла тут же за дверями под рукою.

Представ перед императором, Пуденс и Тит очень подробно сообщили ему, отвечая на его тревожные расспросы, обо всем случившемся. Щедро наградив как Пуденса, так и Тита дорогими подарками, Нерон поспешил отпустить их, и только оба скрылись за дверью, несчастный матереубийца, бледный как мертвец, опустился в изнеможении, весь дрожа от страха, на ближайшее ложе, с которого уставился помутившимися от испуга глазами на соучастника неудавшегося злодеяния.

— Теперь я человек погибший, — глухо проговорил он. — Августа ранена, все поняла и знает.

Опасаясь, как бы император не лишился чувств от страха, Тигеллин принялся спрыскивать ему лицо и смачивать виски холодною водою.

— Что-то теперь она предпримет против меня? — боязливо оглядываясь и понизив голос до чуть слышного шепота, дрожащими устами лепетал Нерон. — Подошлет ли сюда целую толпу вооруженных рабов своих, чтобы умертвить меня? Или же вооружит против меня преторианские когорты? А не то явится, может быть, в Рим, чтобы обвинить меня перед сенатом и народом в покушении сделаться матереубийцею!

Тигеллин безмолвствовал: он и сам начинал опасаться, как бы дело не приняло и в самом деле очень серьезного и вовсе неожиданного оборота, и не знал, ни что посоветовать дрожавшему от страха императору, ни чем успокоить его.

Наконец сам Нерон надумался послать за своими неизменными в сколько-нибудь затруднительных минутах советниками — за Сенекою и Бурром, которые оба находились в то время, вследствие приглашения цезаря, в его вилле в Байях. Разбуженные среди поздней ночи, они по первому зову императора поспешили явиться к нему на совещание. Нерон с трепетом сообщил им, что новая яхта, на которой Августа отплыла из Байи, чтобы вернуться в свою виллу близ Антиума, совершенно неожиданным образом потерпела крушение, — «и хотя моя мать, — прибавил он, — счастливо избежала опасности, отделавшись всего только легкою раною на плече, тем не менее она наверное заподозрит в этом несчастном случае какое-нибудь покушение с моей стороны на ее жизнь и в своей злобе примет, конечно, всевозможные меры, чтобы отомстить мне. Посоветуйте, как мне поступить, чтобы уклониться от ее грозной мести?»

Словно оглушенные громовым ударом, стояли Бурр и Сенека и молчали, не зная, что им ответить. Как тот, так и другой, очевидно, были непричастны этому новому и, быть может, наиболее ужасному злодеянию юного императора. Очень может быть, впрочем, что кое-какие слухи, темные и сбивчивые, о каком-то вновь затеваемом преступлении и доходили до них; но знать что-либо верное и определенное относительно готовившегося совершиться злодеяния они вряд ли могли, так как Аницет, а также и главный инициатор этого доблестного подвига, Тигеллин, действовали в этом случае настолько осмотрительно, что если и выдали кому-либо тайну своего коварного

злоумышления, то разве только некоторым избранным единомышленникам своим, вроде Поппеи. Тем не менее оба они, и Бурр и Сенека, сразу сообразили, в чем была самая суть дела, и содрогнулись от ужаса, страха и отвращения. Честный и прямой по природе Бурр с сожалением вспомнил при этом более счастливое время своей молодости, когда добродетелям дышалось сравнительно легче, когда нравственная атмосфера была насыщена не в такой степени тлетворными миазмами, и невольно он проклял в душе тот злополучный день, в который, увлеченный честолюбивыми мечтами, он решился примкнуть к числу сторонников Нерона.

Не менее тяжелого свойства были думы, роившиеся в эту минуту и в голове слабодушного Сенеки, которого к тому же изрядно жалило и язвило горькое сознание, что он, философ-стоик, автор столь многих произведений, в которых так красноречиво проповедовал высоко-парящие истины, и вообще один из передовых мыслителей своего времени, дошел до такой степени нравственного падения. Возможно ли, — думал он, с невольным ужасом глядя на юного изверга, — чтобы этот закоснелый, бессердечный злодей был тот самый робкий и застенчивый отрок, который был поручен ему как воспитателю и наставнику не более пяти-шести лет тому назад? Возможно ли было когда-нибудь допустить мысль, чтобы он мог в такое короткое время дойти в наглом бесстыдстве своем до того, чтобы обратиться к нему, своему воспитателю, с просьбою дать ему совет относительно наиудобнейшего способа довершить начатое им матереубийство? О боги! на край какой ужасной бездны привели его уклончивые пути себялюбивого тщеславия и малодушной алчности!

Долго длилось тяжелое молчание. Наконец, еще раз поддаваясь демону компромиссов и под влиянием страха, навеянного на него мыслью, что Агриппина, выступив обвинительницею сына в покушении на ее жизнь, действительно может быть врагом настолько сильным для цезаря, что ему несдобровать, Сенека прервал это молчаливое совещание, и то не словами, а лишь выразительным взглядом, брошенным на Бурра: — взглядом этим он как-будто спрашивал последнего, не будет ли безопаснее решиться разом покончить с врагами императора.

Но Бурр, тотчас угадавший мысль своего коллеги, напрямик объявил, что такое дело немыслимо: преторианцы никогда не согласятся поднять руки против родной дочери Германика, и довольно резко прибавил:

— Пусть Аницет, который взялся совершить этот доблестный подвиг, и доканчивает его.

В эту самую минуту в опочивальню цезаря вошел сам Аницет, после неудачного результата затеянного дела поспешивший вернуться на маленькой гребной лодке к императору в Байи. Злобно сжав кулаки, с гневно сверкавшим взором, подошел к нему Нерон и тут же шепнул ему на ухо, что он своею жизнью поплатится за свою неловкость и неуменье.

— Пусть цезарь успокоится, — также шепотом ответил ему Аницет; — желание его будет в точности исполнено; я жду лишь его уполномочения, чтобы приступить к довершению начатого. Если же Сенека и Бурр настолько малодушны и трусливы, что не в состоянии отважиться на это дело ради безопасности своего императора, то из этого вовсе не следует, чтобы и у Аницета не нашлось для этого храбрости.

— Благодарю за твое усердие, Аницет, — сказал Нерон, быстро переходя от страха к порыву плохо скрываемой радости. — Только с этой минуты чувствую я себя, впервые с тех пор как вступил на престол, в полной безопасности и начинаю сознавать, что действительно я император в полном значении слова. И этим я обязан — кому же? — простому вольноотпущеннику!