Вариант единорога
Шрифт:
Друзья со скорбными лицами разрасписались в книге соболезнований и распожали ему руку. Затем они вошли внутрь посидеть и посмотреть на закрытый гроб. Затем они ушли, а он остался наедине с распорядителем похорон.
Затем он остался наедине с собой.
По его щекам текли вверх слезы.
Костюм и рубашка были вновь несмятыми.
Он уехал задним ходом домой, разделся, распричесал волосы. День вокруг него рухнул в утро, и он вернулся в постель распроспать еще одну ночь.
В предыдущий вечер, проснувшись, он понял, что ему предстоит.
Дважды
Он хотел умереть. Убей он себя в тот день, так не возвращался бы к нему теперь.
В его сознании закипали слезы при мысли о прошлом, от которого его теперь отделяло менее суток.
Прошлое преследовало его по пятам в этот день, пока он раздоговаривался о покупке гроба, склепа, всяких похоронных принадлежностей.
Затем он возвратился домой к похмелью — самому тяжелому — и спал, пока не проснулся, чтобы развыпивать бокал за бокалом, а затем вернуться в морг и снова прийти домой как раз вовремя, чтобы повесить трубку после этого звонка, этого звонка, который раздался, чтобы нарушить...
...Безмолвие его злости своим треньканьем.
Она погибла.
Она лежала где-то в обломках своей машины на девяностом шоссе.
Пока он расхаживал, вкуривая сигарету, он знал, что она лежит там и истекает кровью.
...И умирает после аварии на скорости восьмидесяти миль в час.
...И оживает?
...И вместе с машиной становится целой и невредимой, и вновь живет, воскресшая? И в эту самую минуту мчится багажником вперед домой на жуткой скорости, чтобы раззахлопнуть дверь после их финальной ссоры? Чтобы разнакричать на него и чтобы он разнакричал на нее?
Он мысленно застонал. Он в душе своей ломал руки. Не может это остановиться именно сейчас. Нет. Только не сейчас.
Все горе, вся любовь, вся ненависть к себе вернули его так далеко, так близко к той минуте...
Не может, не может это кончиться теперь.
Через какое-то время он перешел в гостиную, его ноги ходили из угла в угол, его губы сыпали ругательства, а сам он ждал.
Дверь хлопнула и открылась.
Она смотрела на него. Тушь смазана, слезы на щеках.
— !чертям всем ко уезжай Так,— сказал он.
— !уезжаю Я,— сказала она.
Вошла внутрь, закрыла дверь.
Торопливо повесила пальто на вешалку.
— .считаешь ты как вот Ах,— сказал он, пожимая плечами.
— !себя кроме, нужен не никто Тебе,— сказала она.
— .'ребенка хуже себя ведешь Ты,— сказал он.
— !хотел не что, сказать, мере крайней по, бы мог Ты. Ее глаза блеснули, как два изумруда, сквозь розовую пелену статики, и вот она — прелестная, вновь живая. В мыслях он плясал от радости.
Произошла перемена.
— Ты мог бы, по крайней мере, сказать, что не хотел!
— Я не хотел,— сказал он, сжимая ее руку так, что она не могла вырваться.— И ты никогда не узнаешь, до чего же я не хотел. Обними меня,— сказал он.
И она обняла.
Вальпургиева ночь
Был ясный, солнечный день. Молодой,
В конце концов он подошел к тенистой площадке. Вокруг щебетали птицы, но деревья были пусты — скорее всего, пение пташек воспроизводилось магнитофоном. Молодой человек посмотрел на табличку с номером около могильного холмика. Здесь!
Положив на землю план и венок, он опустился на колено и коснулся рукой бронзовой таблички с выгравированным на ней именем — Артур Абель Эндрю, под которым стояли две даты, разделенные чертой. Отодвинув едва заметную щеколду, он приподнял бронзовую табличку, которая была крышкой небольшого ящичка, и нажал на кнопку, находившуюся на дне.
Послышался сначала слабый, а затем все более отчетливый голос, несущийся словно бы ниоткуда:
— Отлично... Давненько меня никто не навещал...
Над могильным холмиком внезапно материализовалась фигура краснощекого грузного человека с маленькими бегающими глазками. Он был одет в черные брюки и белую рубашку с закатанными выше локтей рукавами. На шее свободно висел коричневый галстук.
— Э-э... как ваши дела? — сглотнув, задал нелепый вопрос молодой человек.
Но покойник не обиделся.
— В мире и вечном покое,— бодро ответил он.— Я обязан сказать так, поскольку эти слова заложены в программе, но все это дерьмо. Дайте-ка как следует вас рассмотреть...
— Я ваш племянник Раймонд,— ответил молодой человек с нервной улыбкой.— Я был здесь только однажды, совсем маленьким...
— Ах да. Сын Сары. Как она поживает?
— Прекрасно, дядя. Только что ей в третий раз трансплантировали печень. Сейчас она отдыхает на Ривьере.
Раймонд невольно подумал о компьютере, вмонтированном где-то под его ногами. Вложенная в него программа была напичкана самой разнообразной информацией о покойном, начиная с его фотографий и кончая записями биоволн, излучаемых его мозгом. Специальная установка создавала голографическое изображение покойного, а компьютер имитировал его голос. Но, даже зная все это, Раймонд чувствовал себя не очень уверенно. Фантом дяди выглядел слишком натурально, и невозможно было избавиться от чувства, что ты разговариваешь с живым человеком.
— Э-э... Я принес вам прекрасный венок, дядя. Ваши любимые алые розы, в бутонах.
— Замечательно! — сказал Артур.— Мне нужны живые вещи.
Рядом с ним появился высокий вращающийся табурет. Артур уселся на него, и тут же перед ним возникла часть стойки бара, на которой стояла полная пивная кружка. Артур сдул пену и сделал солидный глоток, даже крякнув от удовольствия.
— Если вам не нравятся эти розы, дядя, я могу их забрать с собой, — поспешно сказал Раймонд.
Дядя поставил кружку и покачал головой: