Вариант дракона
Шрифт:
Я не был ни разу ни в семье президента, не был с ним ни на охоте, ни на рыбалке, ни в бане. Но вместе, за одним столом, бывал неоднократно и видел его, что называется, с расстояния вытянутой руки, когда человека и рассмотреть основательно можно, и понять, что он собой являет, можно.
Так, я был вместе с президентом на серебряной свадьбе Коржаковых, вместе мы встречали новый, 1998 год.
На новогоднюю встречу Ельцин пригласил десять супружеских пар. Были Черномырдин с женой, Куликов, Юмашев, Немцов с женами, а также дочери президента Татьяна и
— Давайте договоримся — в наступающем году работать дружно, работать вместе, душа в душу, не разлучаться, поддерживать друг друга, — предложил Ельцин, — не то, понимаете ли, надоела кадровая чехарда. Предлагаю за это выпить…
Выпили. Что произошло дальше — вы уже знаете.
По иронии судьбы, на том празднике я произнес тост за президентскую семью, за то, что она является надежным прикрытием человека номер один в нашей стране, в России, оберегает его, создает условия для работы… Словом, обычный доброжелательный тост. Не думал я тогда, что скоро милое, теплое, святое слово «семья» станет нарицательным и будет олицетворять уже совсем иную истину и рождать совсем иные чувства.
Встречались мы и в так называемом президентском клубе. Идея создать такой клуб возникла в свое время у самого Бориса Николаевича. Идея, конечно же, была хороша, на Западе таких клубов много: в непринужденной обстановке, после игры в теннис или в футбол, можно поговорить о делах, выпить свежего бочкового пива, съесть бутерброд из черного хлеба с салом и чесноком либо заказать себе яичницу. Это был чисто мужской клуб, и душою клуба был, естественно, Ельцин.
Однажды он мне подарил вазу. Дело было так. Я играл в футбол в клубе «Ильинка», организованном Павлом Павловичем Бородиным, хотя сам Бородин играл в другой команде — созданной Юрием Михайловичем Лужковым, и «Ильинка» иногда встречалась с лужковцами.
Играли мы, естественно, по выходным дням.
Второго июня 1996 года я поехал на игру в Лужники. Водитель у меня был новый, неопытный, запутался в лужниковских проездах, в аллеях, промахнул нужный поворот, в результате я очутился в футбольном клубе, но не своем, а в чужом. Хотя лица в большинстве своем были знакомые.
Это была команда Лужкова, я уже собрался было уехать, но в это время зашел Юрий Михайлович, увидел меня, искренне обрадовался. Другой же мой знакомый, драматург Виталий Павлов, уговорил меня:
— Сыграйте-ка, Юрий Ильич, с нами, за нас. А?
Я подумал, а почему бы нет, сравню уровень игры с нашей командой, и я остался. Обычно я играю в защите, но на поле мне неожиданно дали пас из глубины и я решил из защиты переместиться в нападение. Во время маневра с кем-то столкнулся. Столкновение было сильным, грубым.
Оказалось, на меня налетел Шохин. Он ведь в очках с толстыми
С поля мне пришлось переместиться к врачу. Сидел я у него и невесело размышлял о разных перипетиях жизни, о том, как случайности становятся закономерностями. Случайность — то, что водитель промахнул нужный поворот, запутался и я очутился в чужой команде, случайность — то, что я не отправился на поиски своей команды, случайность — то, что я вместо нападения решил сыграть в защите, случайность — то, что на меня налетел Шохин — не хотел же он меня изуродовать специально, в конце концов, и вот закономерность: фингал под глазом.
На следующий день у меня намечался праздник — день рождения, который, как известно, бывает раз в году.
В этот же день Борис Николаевич возвращался в Москву из очередной предвыборной поездки. Надо было ехать во Внуково, в аэропорт встречать его. По протоколу мне ездить было необязательно, но я поехал: мне нужно было обсудить с ним один вопрос.
Синяк под глазом разросся, пришлось прикрыть его темными очками. Когда самолет приземлился и президента уже встретили, кто-то подсказал ему:
— А у Скуратова сегодня день рождения.
Коржаков нашел где-то роскошную вазу, — она появилась у него в руках, будто по мановению волшебной палочки, и президент торжественно вручил вазу мне.
Поскольку был день рождения, а дни рождения положено отмечать, то появились, естественно, и бутылка, и легкая закуска, и стопочки — в общем, образовалось этакое дружное мини-застолье. Кто-то сказал Ельцину:
— Юрий Ильич наш очень неплохо работает!
Президент не замедлил откликнуться шуткой:
— Надо его на повышение двинуть, перевести в ООН — пусть там поработает на благо России.
— Ну, этот вопрос нужно еще согласовывать с Клинтоном…
Ельцин немедленно насупил брови:
— А кто это такой — Клинтон и почему это я должен с ним согласовывал такие вопросы?
Та пора — лето 1996 года — досталась Ельцину тяжело. Он, уже хворый, с надсеченным сердцем, с больным дыханием, вынужден был ездить по городам и весям и веселить разных тинэйджеров, отплясывая перед ними что-то неуклюжее, медвежье. Из последней своей поездки он вернулся, едва дыша; сполз с самолетного трапа на землю и объявил членам выборного штаба, встречавшим его:
— Я сделал все, что мог, теперь дело за вами.
Губила президента и тяга к спиртному. Для России выпивать стопку-другую перед ужином — вещь нормальная, но когда стопку-другую, и не больше. А это норма не устраивала президента. Мне доводилось быть свидетелем того, когда Коржаков запрещал наливать ему спиртное — вообще ни грамма, ни капли, — и официанты не наливали. Однажды Борис Николаевич очень зло выговорил официанту:
— Ты чего мне не наливаешь? Не уважаешь всенародно избранного президента?