Варенье
Шрифт:
– Вадим, дай попить.
Верка полезла рукой под платок – зачесалась, поразительно тонкими были пальцы ее рук, точно коготки.
– Ты чего чешешься?
– Клопы накусали.
– Клопы накусали… Странно.
Верка могла и соврать, за нею это водилось.
– Верка, деньги надо? Раздевайся. Давай, давай…
Верка приспустила штаны, их было у нее двое. Одета Верка была тепло. На улице было не жарко, минус три-четыре. Он принес из комнаты презерватив.
– У тебя выпить есть?
– …есть у меня и выпить, но уж больно ты грязная. К тому же через полчаса ко мне должен прийти один человек.
– Давай скорей решай! Надо деньги – пожалуйста; не надо – до свидания.
И Верка решилась. Она прошла в комнату, сняла куртку, расстелила ее на ковре на полу и легла на бок. Это была ее любимая поза. Он лег рядом… Через пару минут Верка уже одевалась. Он дал денег. Если бы можно было повернуть время вспять, он бы не стал разговаривать с Веркой, не пустил
– Вадим, дай попить.
Он прошел на кухню, достал из холодильника пару сырых яиц, отрезал хлеб, колбасы и все это второпях сунул Верке в сумку.
– Давай иди! Сейчас ко мне придут.
Выпроводив Верку, он в волнении заходил по комнате, собираясь с мыслями, настраиваясь на статью, но – ничего не получалось: он думал о Верке. Он включил телевизор, сел напротив в кресло.Шла реклама.
Верка была детдомовская. Мать отдала ее в детский дом, когда ей было пять лет. Мать сильно пила. Верка значительно отставала в умственном развитии от своих сверстников. Даже самый лучший детский дом, с хорошо подобранным персоналом, не может заменить семьи. Только в семье есть ласка, внимание. Детдомовские дети, они никому не нужны. Кто чем занимается, как проводит время, проконтролировать это в детском доме физически невозможно. У воспитателя группа ребят. В пятнадцать лет Верка попала в больницу с диагнозом «сифилис». Она с подругой навещала некого Виктора на даче. Там они занимались любовью. В городе много тогда было об этом разговоров. Был даже, кажется, суд над Виктором.
Грянула перестройка. Рухнула социалистическая система хозяйствования. Рыночные отношения еще не сложились. Тяжелое было время. Обесценились деньги… Ничего нельзя купить. Закрывались предприятия, не выплачивалась зарплата. И никто ни за что не отвечал.
Верке исполнилось восемнадцать. По этому случаю она получила от детдома два комплекта постельного белья. И началась ее самостоятельная жизнь. Первое время она жила у матери. Она была старшая из детей. У матери еще было двое. Семья была неполной, без отца. Мать ни в какую не хотела прописывать Верку в квартире. Верка ходила в суд насчет жилья, но ничего утешительного ей там не сказали. Надо было где-то работать, на что-то жить. Верка стала торговать жевательной резинкой. Тогда это модно было. Ее заметил Кашицын, предприниматель, известный в городе бабник, стал приставать; ходил даже к Верке на квартиру. Ему было уже за сорок. Нагловатый, уверенный в себе мужчина. Верка скоро ушла с рынка. Заработка фактически не было, так, копейки. Устроилась она в больницу мыть полы. Проработала она там не долго, скоро уволили за опоздания. Жизнь – не увеселительная прогулка. Даже для взрослого человека она – испытание. А что говорить о Верке с ее детским восприятием мира. Конечно, свет не без добрых людей. Были у Верки и доброжелатели. Воспитательница из детского дома сочувствовала ей. Верка не раз у нее ночевала, обедала. С матерью Верка ругалась: мать все ее выгоняла из квартиры. Верка познакомилась с одним мужчиной в возрасте, перешла к нему жить. Почему в возрасте? Так воспитательница ей присоветовала, мол, в годах мужчина больше понимает, не будет смеяться; и может быть хорошим мужем. Но мужчина, у которого она жила, нигде не работал, любил выпить. Верка собирала на улице пустые бутылки, сдавала, тем и жила. Скоро так называемый супруг стал ее бить. И Верка ушла от него. Она уехала в деревню, там прижилась у пенсионерки, помогала по хозяйству. Раза два в месяц она выбиралась в город, ходила по знакомым, попрошайничала. Ей давали одежду, продукты. Она все брала. Давали ей и деньги – небольшие. Заходила она и к матери. Та не очень-то была ей рада. Ходили слухи, что у Верки был ребенок. Он был в детском доме.
Когда Верка опять объявится, приедет? Может, через месяц, а может, через год. Может, никогда она уже больше не приедет. И такое может быть.
Откуда-то потянуло грязью, веркиным потом. Он встал, пошел в ванную, разделся и долго смотрел, изучал себя в зеркале на стене …не свежее, в морщинах лицо… Что это? Возле виска была какая-то точка, грязь не грязь… ВОШЬ! Встреча
Поезд подходил к станции – вокзал. Шел снег. У газетного киоска женщина курила. Мне показалось, где-то я ее уже видел, лицо знакомое. Женщина была в черной потертой шубе, шапка-ушанка, валенки. Роста ниже среднего, полная, в годах. Какая знакомая?! Я был за несколько тысяч километров от дома. Поезд дернулся – остановился. Я сошел на перрон и интуитивно направился к своей курящей «знакомой», спросил про гостиницу. Авдотья Петровна, так назвалась женщина в черной шубе, вдруг стала рассказывать мне о своей жизни,к ак хорошо было, когда был муж, он умер, и как плохо одной. Мне это было совсем неинтересно, но я слушал. Авдотья Петровна спросила, кто я и зачем приехал, узнав, что у меня командировка, дала мне адрес, где я мог бы снять комнату, а в гостинице холодно и дорого. Авдотья Петровна
Я довольно легко нашел улицу, дом, что указала мне Авдотья Петровна. Это оказалось недалеко от вокзала. Частный сектор. Дом был не лучше и не хуже других. Баня, сарай. Я прошел во двор. Хорошо, собаки не было, я не любил их. Дверь открыла мне худая, иссушенная временем женщина. Это была хозяйка, Клавдия Семеновна. Узнав, кто я, она, как мне показалось, обрадовалась, усадила за стол, напоила чаем. Жила она одна. Было три комнаты, – две маленькие и одна большая, гостиная, как ее называла хозяйка. В гостиной был телевизор, стоял комод, диван. Справа от дивана на стене висел портрет, фотография молодой женщины, лет двадцати семи. Моя комната оказалась за гостиной, справа. Кровать, стол…А больше мне ничего и не требовалось. Плата за комнату умеренная. В комнате порядок, постельное белье, чисто. С комнатой мне повезло. И до электромеханического завода, куда я был командирован, близко. Авдотья Петровна очень даже помогла мне своим советом. Я не раз за командировку вспоминал ее добрым словом. Она словно ждала меня тогда на вокзале…
Было девять часов вечера. Я уже поужинал, ужинал я в городе, и сидел, читал у себя в комнате. Сестра дома в это время тоже читала. Любимым ее писателем был Гоголь. Отец обыкновенно в это время смотрел телевизор. Мать вязала. Любил я эти тихие семейные вечера. Клавдия Семеновна телевизор почти не смотрела. Все что-то делала на кухне. Слишком громко отсчитывали время настенные часы в гостиной. На улице было непревычно тихо для большого города. Не нравилась мне эта тишина. Дверь у меня в комнату была открыта. Молодая женщина с фотографии в гостиной смотрела на меня. Я встречался с нею взглядом. Раньше как-то я ее не замечал, я уже третий день снимал комнату. Наверно, не до фотографии было. Женщина была в черном платье. На груди медальон в форме сердечка. Красивая. Глаза смеющиеся, внимательные. С такой женщиной надо ухо держать востро, вмиг введет в краску. Я не сводил глаз с портрета, и мне начинало казаться, что женщина говорит со мной. Ожила. Я был рад. Но моя радость скоро сменилась тревогой: окажись женщина рядом, я не знал, как вести себя с ней, о чем говорить. Человек я был робкий. Нет, мне удобней было, чтобы женщина не сходила с фотографии. Кто она? Чья? Спрашивал я себя. Хозяйкина дочь? Но сходства было мало. Но какое может быть сходство, когда хозяйке уже за семьдесят? Женщина на фотографии в гостиной скрашивала мое одиночество. Я говорил с ней, все хотел у нее выведать, кто она такая. Один раз, разоткровенничавшись, я рассказал ей о своей первой любви в школе.
Как целовался. Женщина на фотографии молчала. Я не обижался. Да и какая могла быть обида, когда моя женщина не умела говорить.
Прошла неделя. Я настолько уже привык к фотографии молодой женщины или к женщине на фотографии, как удобно, что если бы вдруг однажды фотография исчезла, – это стало бы для меня ударом. Я все хотел узнать, кто эта женщина, спросить хозяйку стеснялся. Но вот как-то вечером Клавдия Семеновна зашла ко мне в комнату, и я не сдержался, спросил ее про фотографию.
– Это дочь моя. Юля. Красивая? Влюбился? – с иронией в голосе спросила Клавдия Семеновна.
– Да… – замялся я, не зная, что ответить.
– У меня все дети красивые.
Клавдия Семеновна прошла в гостиную, достала из комода альбом, вернулась в комнату.
– Вот тут она в Фергане за ткацким станком, – показывала Клавдия Семеновна мне фотографии. – А вот у нее свадьба. Здесь ей девять лет.
Но мне почему-то все это было совсем не интересно, фотографии меня не трогали. По-настоящему дорога мне была только одна фотография, – что в гостиной. …я теперь знал ее имя! Юля на фотографии была приятно возбуждена, так мне казалось, а может, я обманывался. Этот ее насмешливый взгляд… Юля мне что-то хотела сказать. Говорила. Только я не слышал. И говорила она мне что-то хорошее, обнадеживала. Где она сейчас? – хотел бы я знать. Клавдия Семеновна с альбомом уже ушла. Спросить я не решался. Мне почему-то казалось, что Юля далеко далеко… и приехать не сможет, если бы смогла, приехала. И мне не на что было надеяться. Но тем неменее я на что-то надеялся.
И вот завтра уже уезжать, командировка закончилась. Последний день я не работал, сходил в художественную галерею, прошелся по магазинам, купил подарки родным, хотел сходить еще в драмтеатр, но передумал, вроде как поздно уже. Весь день на ногах. Я страшно устал. Дом Клавдии Семеновны был с красными наличниками. Его не спутаешь ни с каким другим. Дом еще крепкий. В моей комнате, завтра уже – бывшей, было темно. Свет горел только на кухне
У Клавдии Семеновны были гости – соседка, Глафира, она часто заходила, мужчина какой-то, женщина в синей кофте… Выпивали. Я не видел, стоял спиной, как потом Клавдия Семеновна встала из-за стола, подошла ко мне.