Варавва
Шрифт:
Пока они бормотали так, полу боясь, полу надеясь, гром в небесах вновь грянул с таким неистовством, так оглушительно, что паника снова овладела толпой, голоса иудеев и иноземцев слились в непрерывный беспомощный вопль.
В этой страшной, преждевременной ночи Варавва пытался отыскать Юдифь. Вытянув руки вперед, как слепец, он шел в направлении, которое казалось ему правильным и должно привести к любимой. Вдруг он споткнулся — путь ему преградило чье-то тело. Варавва нагнулся, руки его коснулись дорогого тончайшего виссона.
— Юдифь?! —
Ответа не было, и Варавва стал ощупывать съежившуюся комочком фигуру — он искал миниатюрное оружие у пояса той, которую любил. Он не ошибся — кинжальчик был на месте. Это — Юдифь. Она, наверное, потеряла сознание.
Варавва тер ее руки и старался взглядом пронзить тьму, желая убедиться в том, что находится достаточно далеко от креста с распятым таинственным Человеком из Назарета. Нечаянно коснуться Его окровавленных ног, услышать Его последний вздох — это было сверх сил грешника, который должен был умереть вместо этого Святого.
Подняв Юдифь на руки, он осторожно, шаг за шагом, относил ее подальше от места, внушавшего ему такой ужас.
Сколько раз в мыслях он отдавал свою жизнь за то, чтобы вот так держать любимую возле своего сердца, но теперь было что-то противное его душе в том, что при других обстоятельствах вызвало бы прилив счастья. Лоск одежды, надушенные волосы, холодное прикосновение ее украшений — все эти мелочи действовали на него отталкивающе, сознание тяжкого греха угнетало душу. Грех и Варавва были старыми приятелями, не раз они буйствовали вместе. Почему же грех стал ему противен? Почему теперь, коснувшись губ страстно любимой женщины, он весь содрогнулся от ужаса?
Почувствовав поцелуй, Юдифь пошевелилась и, глубоко вздохнув, прошептала:
— Это ты, Каиафа?
Острые иглы впились в сердце Вараввы. Он пошатнулся и едва не уронил свою ношу. Но справившись с собой, глухо ответил:
— Нет, это Варавва!
— Варавва! — Она схватила его за шею и крепко прижалась к нему. — Ты всегда был храбрым и мужественным! Спаси меня! Выведи из этого мрака!
— Я не могу, Юдифь, — грустно ответил он. — Весь мир укрыт этой черной ночью. Все молятся, не пытаясь уйти отсюда. Надо и нам ждать здесь — может быть, свет еще вернется…
— Нет, уйдем в город — там можно зажечь факел и бороться с мраком! Или я ошиблась, считая тебя сильным, и ты всего лишь ничтожество? Ты — трус, Варавва, и эгоист, как все люди…
— Юдифь, твои обвинения напрасны, — защищался Варавва.
— Тогда идем, — шептала ласково Юдифь, сильнее прильнув к нему. — Видишь, как я тебе доверяю? Мы пойдем медленно и осторожно… Тропинка где-то здесь, недалеко…
— Найти ее в этой кромешной мгле — все равно что отыскать жемчужину на дне морском, — все еще надеялся отговорить любимую Варавва.
Но она были по-царски непреклонна.
— И все-таки мы не останемся здесь! Если ты любишь
Варавва задохнулся от объятий ее ласковых рук.
— Я так люблю тебя, Юдифь, — наконец смог выговорить он, — что могу возненавидеть! Ты непостоянна, как ветер! Скажи, пока я был в тюрьме, кем ты повелевала?
— Жестокий! Ты устраиваешь сцены ревности, когда мне угрожает опасность! Спаси меня, и ты будешь вознагражден! Но ты не можешь двинуться с места, где царит мрак, вызванный чародействами Назарянина Иисуса, потому что дорожишь своей жизнью больше, чем моей!
— Юдифь! — отчаянно воскликнул Варавва. — Не произноси имя умирающего Пророка! Ты смеялась над Его страданиями, и как только были произнесены твои жестокие слова, страшная тьма окутала нас. Пойдем! Я подчиняюсь твоему капризу, хотя лучше было бы остаться на Голгофе и молиться…
— Молиться, когда Бог так карает нас?! — воскликнула Юдифь горделиво. — Пусть чернь безропотно ждет смерти!
— Хорошо, все будет как ты хочешь, — покорился Варавва.
Юдифь снова нежно прижалась к нему, и он забыл все сомнения, страх и предчувствия. Взявшись за руки, они двинулись в темноте по черным, непроглядным глубинам ада.
Глава XVII
Юдифь торжествовала и с каждым шагом вперед чувствовала себя все более спокойно и уверенно.
— Вот видишь, — сказала она ликующе, — опасность отступает перед храбрецами, и мы, сами того не замечая, скоро спустимся с этой проклятой горы.
— И что же потом?
— Я приведу тебя в дом моего отца, расскажу, что ты меня спас, и он, забыв все твои преступления, примет тебя с должным почетом. Разве это не лестно твоей гордости и чести?
Варавва тяжело вздохнул.
— Увы! Честь и я давно расстались друг с другом. Сейчас моему сердцу больше сродни тяжесть. Может быть, это из-за любви к тебе, или мои грехи тянут меня вниз. Я так удручен, что словами не расскажешь… Ведь это я должен был умереть сегодня, а не святой
Назарянин!
— Ты называешь Его святым? — в голосе Юдифь звучала усмешка. — Тогда ты сумасшедший! Этот Назарянин — преступник и богохульник…
Варавва не дал ей продолжить.
— Молчи, молчи! Умоляю — не говори ни слова… Тише! Кажется, кто-то плачет рядом… Юдифь рассердилась.
— Мне ни до кого нет дела! Не останавливайся! Не отвечая, Варавва пытался определить, откуда доносятся рыдания. Его самого вдруг охватила страшная тоска.
— Идем же! — нетерпеливо звала Юдифь.
— Я не могу идти вперед, — сказал Варавва грустно. — Какая-то сила влечет меня обратно.
— Трус! — крикнула Юдифь. — Оставайся, я и одна дойду!
Варавва удержал ее.
— Подожди, потерпи немного, — умолял он хрипло. — Я заставлю себя идти, даже если это будет стоить мне жизни. Все равно она принадлежит тебе. Но прошу, не говори плохо про Назорея!