Ванька Каин
Шрифт:
Н стал очень противен Ивану. Да и девка была из редких, с какими можно возиться без конца, и толку всё равно не будет. Махнул рукой:
— Ладно, двадцать!
В то, что тот будет их собирать, конечно, не поверил, спросил, когда же ждать.
— Говорю, нынче. Нынче ж!
«Очень уж торопливо сказал, как обрадовался, что согласился», — вспоминал потом Иван.
— В харчевне на Мясницкой, угол Фроловского переулка, могу передать. Знаешь харчевню-то? Близко там буду. Перед вечерней или позже.
Сговорились и встретились, когда там уже горели плошки и свечи и было много закусывающих
— Моли Бога, а то бы я свёл тебя и твою племянницу в Тайную канцелярию, А теперь дома будет.
III
Через три дня ранним утром его срочно вызвал в Сыскной судья Сытин — член приказа и асессор.
Лицо имел костистое, заострённое, нижняя челюсть чуть вперёд, глаза выпуклые в глубоких глазницах, рот широкий, узкогубый с жёлтыми, крупными зубами, которые он постоянно показывал, потому что постоянно щерился — улыбался. Фигура же была сутулой, сухой, тоже заострённой, руки длинные, с длинными скрюченными, постоянно двигающимися пальцами, будто он всё время что-то плёл перед собой. Чистый паук.
— В знак приятельства нашего почитаю долгом предостеречь: обстоятельства учинились зело опасные.
— Что такое?
— Да вот! — Подцепил на столе бумагу, не давая, показал Ивану, что она вся исписана, и, откинувшись на стуле, стал читать жалобу жирного Иванова, поданную нынешним же утром, в которой подробно рассказывалось, что творил Каин в минувшие дни с ним и с его племянницей и как потом вымогал выкуп, то есть писал, что не сам предлагал деньги, а Каин их требовал, истязая племянницу, и он вынужден был согласиться, но передал выкуп нарочно при свидетелях — харчевнике и ещё двоих, — чтобы вор и разбойник Каин ответил наконец за свои великие бесчинства, грабежи и измывания над невинными людьми, от которых стонет вся Москва.
Крепко была написана бумага, и подписи харчевника с Мясницкой и ещё двоих каких-то имелись.
«Как не почуял ничего в харчевне! — укорил себя Иван, но в общем-то не обеспокоился. — Пустяки!»
Однако в углу комнаты за отдельным столиком над чистыми листами бумаги с пером в руках застыл длинноволосый протоколист, изготовившийся писать.
«Розыск по всей форме!»
— В рассуждении закона подобные преступления почитаются наитягчайшими, сам ведаешь. Ибо преступление по должности! Наименьшее за них — кнут, ссылка, бывает каторга, бывает, слыхивал, петля. Как обернётся! Какие истолкуют к тому поводы — сие наиглавнейшее...
И заговорщицки подмигнул Ивану: не дрейфь, мол, подмогну! Потом участливо добавил:
— Каин — и влип! Прискорбно. Переживаю! Иван пожал плечами.
— В рассуждении истины что полагаешь объявить?
— Ничего.
— Как?
— Так. Это — лжа! — И показал пальцем на жалобу.
Сытин ощерился, открыв крупные жёлтые зубы, согласно закивал:
— В понимании тяжести обвинения сие, без сомнения, самое выгодное — всё отрицать. Однако ж прикинь: свидетели
— И что! Обыкновенный сговор. Знаешь же, сколько людей хотят моей погибели, особенно из раскольников.
— В построении злокозней преуспевают — согласен, но в данном случае какой сговор! Закон преступил? Преступил. Дом громил? Громил. Грабил? Грабил. Истязал? Истязал. Вымогал? Вымогал.
— Говорю, сговор. Не было ничего.
— Вовсе ничего?
— Вовсе.
Повисла пауза. Стал слышен лёгкий скрип пера протоколиста. Затем Сытин вновь ощерился, и паучьи руки его вроде бы сами собой изобразили в воздухе не то удивление, не то восхищение Иваном.
— В поисках выхода цепляться действительно больше не за что, ты прав. Но ответь: как быть мне, судье? Согласный: у тех заговор — я их не слушаю. А если твой Парыгин и Фёдоров всё подтвердят — как тогда? Их тоже уже привели.
Тут Иван наконец насторожился: про Парыгина и Фёдорова в жалобе ничего не было, а Сытин знает и приказал забрать их — значит, чего-то пока не открывает. Да и больно пугает и больно участлив, будто правда близкий приятель. А этого никогда не было.
— Станете пытать, могут и подтвердить, да что из того.
А то, досадливо стал разъяснять Сытин, что зря он удумал ваньку валять, ведает ведь, каков порядок: когда все показывают одно, виновного всё равно заставят признаться, клещами ли вытянут, дыбой ли вытрясут — иначе ведь дела не кончат, сколько бы ни длилось. Ему, что ли, дыбы захотелось? Самому плетей, колоды отведать? Не знает, что ли, что это такое?! И посылать на дыбу-то его будет он, Сытин, — об этом бы поразмыслил, вошёл в его положение! Ведь какой шум поднимется, поползёт по Москве: сам Каин в пыточной!! За что?! Как?! Почему?! А наверх дойдёт! А когда б сейчас сразу всё признал да повинился, он бы так хитро всё обставил, разукрасил — и руками изобразил при этом, как хитро бы плёл, — что и цепляться особо было бы не за что; Иван ведь знает, каков он по этой части. Говорил Сытин, конечно, дольше, со своими выкрутасами, голос шуршал проникновенно, доверительно, даже заботливо, а Иван старался понять, но не понимал, зачем ему нужно всё же усадить его? — к этому же вёл, закручивал, только к этому! Злобы и вражды меж ними ведь не было. И потому, когда Сытин умолк, Иван, улыбаясь, пожал плечами и повторил, что не в чем ему признаваться, виниться-то, не было же ничего.
— Не бы-ло!
Сытин сокрушённо завздыхал, покачал головой, пожалел, что Каин не понял его, не понял, что он от всего сердца хотел как лучше, на что Иван сказал:
— Лучше всего, если б я теперь же повидался с князем. Он небось ещё здесь. Если я уже арестованный, отведи сам и с этой бумагой, — показал на жалобу.
Сытин понимающе ощерился, но глаза посуровели.
— В понимании твоего места и твоих отношений с его высокопревосходительством, господином статским советником, я изначально полагал, что он сам поговорит с тобой. Но он так разгневался, узрев сию бумагу, так кричал, что и духу твоего не желает больше слышать, и препоручил тебя мне. Велел разобраться доскональнейше. Я-то счёл, что это к твоему счастью, а оно вон как! Ты подумай, Иван!