Вангол
Шрифт:
— Да вы присаживайтесь. Всё хорошо. Сын ещё в больнице, но идёт на поправку, обещали через неделю выписать. Так что всё хорошо.
— Григорий Максимович, что, соседка ваша уехала куда, дверь опечатана?
— Я думал, вам это лучше известно. Позавчера рано утром увезли её. Сказали, что она иностранная шпионка. Мне пришлось понятым при обыске быть, прости меня господи.
— Так, всё понятно. Ну а как ваша работа? — Владимир сделал вид, что ответ о жене Битца его нисколько не обеспокоил.
— Вы думаете, молодой человек, что проблемы Тунгусского
— Григорий Максимович, это же просто интересно и, наверное, очень важно для науки и человечества понять, что это было.
— Да, но мой доклад положили под сукно. Экспедицию, о необходимости которой я так долго ходатайствовал, никто не хочет финансировать. А теперь ещё и война.
— Да, Григорий Максимович, война. Но я уверен, она закончится нашей победой, и тогда, если всё-таки экспедиция будет, прошу вас взять меня с собой, — улыбнувшись, как-то по-мальчишески, попросил Владимир.
Оживившиеся было глаза Григория Максимовича вновь погрустнели.
— До этого ещё дожить надо, молодой человек.
— Доживём, — уверенно сказал Владимир, поднимаясь. — Ну что ж, извините за беспокойство, пойдём мы, служба зовёт.
— Заходите. Будет время, поговорим, если вам это интересно, — прощаясь, сказал мужчина.
Макушев, за всё время не проронивший ни слова, только выйдя из подъезда, сказал:
— Если я правильно понял, она арестована ГПУ.
— Да, иначе я бы знал, — ответил Владимир. — Уходим отсюда быстро.
Весть об аресте жены Битца ещё более осложнила ситуацию. Макушев понимал: если забрали жену, заберут и мужа, значит, Битцу грозит опасность и предупредить его он не может. Возможно, сначала арестовали Битца. Значит, рано или поздно выйдут и на него, это вопрос времени. Последние годы он был его правой рукой, и особисты этого не могут не знать. Утром он собирался уезжать, но теперь ехать туда означало наверняка арест. Не ехать — невыполнение приказа и тоже арест, правда, никто не знает, где он остановился. Но это не выход из ситуации. Вернувшись в квартиру Арефьевых, Макушев решил не посвящать всех в то, что произошло. На кухне собрались Макушев, Волохов и Владимир. Женщины были заняты детьми и подготовкой постелей, уложить столько гостей оказалось проблемой даже в их большой квартире.
— Пришла беда, отворяй ворота, — сказал, выслушав Степана, Волохов. — Мне кажется, тебе нужно ехать туда, в лагерь. Битц будет молчать, он, насколько я понимаю, калач тёртый. Если ты скроешься, тогда у органов будут все основания тебя подозревать, тогда под удар попадут и Мария, и дети. А так, возможно, ещё всё обойдётся. В крайнем случае Марию могу забрать к себе я, я ж теперь птица вольная, думаю, мой дом в Тупике ещё цел.
— Напрасно ты так думаешь, твой дом и трёх дней пустым не стоял, заселился в него новый судья. Так что ты птица вольная, да без гнезда. Ладно. Предписание у меня на руках, завтра выезжаю, — решил Степан. — У меня к тебе просьба. Побудь в Москве, пока я не дам о себе знать. Володя, ничего, если Иван у вас пока поживёт?
— Конечно,
Вечером они всей большой семьёй пили чай, мужчины позволили себе немного водки.
— Сегодня по отдельному поручению допрашивал одного известного журналиста. Он по путевым заметкам написал статью о зверском убийстве в Сибири, где-то в деревне на Енисее. С его слов, об этом ему рассказал сын убитых. Так вот, как оказалось, рассказ он этот выслушал не от сына убитых, а скорее всего, от самого убийцы. Тот негодяй наверняка воспользовался документами их сына. По приметам тот, кого описал журналист, совсем не походит на сына убитых. Когда я показал фото того парня, журналист даже побледнел от волнения и прошептал: «Это не тот человек».
Талантливый товарищ попался, смотрите, как он нарисовал по памяти того, кого видел в поезде. — Владимир вытащил из планшетки лист бумаги и положил на стол. С листа на сидевших смотрел очень точный портрет Остапа. — Теперь объявим всесоюзный розыск, никуда он не денется, найдём, — убеждённо сказал Владимир, вызвав улыбку у Ивана Волохова.
Макушев внимательно вгляделся в портрет. Ему казалось, что совсем недавно он видел это лицо, только где — не мог вспомнить. Может, на этапе или в пересылке, но он его определённо видел.
— Ну-ка, позвольте взглянуть. — Волохов всмотрелся в портрет. — Да это же Живоглот. Я с ним в одном вагонзаке до Красноярска ехал. Достал он там всех. Зверь, не человек.
— Иван, вы не ошибаетесь? — спросил Владимир.
— Не ошибаюсь, Володя, точно он, так и запиши на листе: погоняло у него Живоглот, а как звать-величать — не знаю, не принято там знакомиться, а с этим и желания не было. От него смертью веяло.
— Вот это да, выходит, я личность преступника установил.
— Ну вот, теперь точно легче искать будет, может, когда-нибудь и найдёте, — сказал Волохов.
— Почему это когда-нибудь?
— Потому, Володя, что страна у нас большая, просторная, уголовники в мирное-то время себя вольготно чувствовали, а сейчас такая заваруха началась, боюсь, не скоро до них руки дойдут, они ж не политические, а война эта не скоро кончится.
— Неправда, фашистов мы разобьём, вот армия резервы подтянет и…
Они ещё долго спорили на кухне о том, как и когда будет разбита фашистская Германия. Макушев прощался с Марией, они, взявшись за руки, сидели в маленькой комнате на диване. На кровати, посапывая носами, спали их сыновья.
— Береги себя, Степан, — шептала Мария.
Ранним утром Волохов провожал Степана на Киевском вокзале. Он долго ждал, пока Степан оформлялся на поезд. Пожав друг другу руки, они крепко обнялись на перроне.
— Береги Марию и ребят! — крикнул уже из вагона Макушев.
— Ты чё, начальник?! — вытаращив глаза, заорал Татарин, увидев направленный себе в лоб ствол револьвера.
Оба только успели сбросить с себя зэковскую одежонку. Фрол от неожиданности сел и, обхватив голову руками, дико заматерился.