Ван Вэй Тикет

Dark Window

Звуки ничуть не напоминали обыденное "Тик-так". Любые из ходиков шептали мне: "Ма-ша, Ма-ша, Ма-ша..."

– - Подругу твою вряд ли разбудить земной чаровницей, -- печально сказал леший.
– - Но можно попробовать сотворить из неё красу небес.

На круглом циферблате голубого цвета две золотые стрелки среди сиявших звёздами чисел показывали одиннадцать часов.

– - Самое подходящее время, -- хмыкнул леший, оказавшись рядом.
– - Запомни его. И луна уже выйдет на небеса. И смотрящие ещё не проснутся.

– - Это всё Ваше?
– - уточнил я, кивая на часы.

– - Моего там ноль граммов, -- усмехнулся

Вэрса.
– - Для меня нет хода в ту комнату. Там заправляет Часовых дел мастер. Живёт он в хижине на склоне горы, заросшей Чёрными Лесами. Я, так сказать, тоже не последний пенёк в лесной иерархии, поэтому могу открывать туда дверь. Но не более того.

"Ма-ша, Ма-ша, Ма-ша...", -- стучало в голове, покалывало, не давало успокоиться.

– - Иди, -- махнул леший корявой лапкой.

Имя "Часовых дел мастер" чем-то меня пугало. Встречаться с ним не хотелось. Я опасался, что примет незваного гостя он очень неласково. Но до одури желалось как можно скорее покинуть пустой мир, пленённый колдовской осенью. Я смело шагнул через порог. Краем глаза где-то в стороне я увидел громадные часы, на которых вместо цифр были нарисованы домишки. Я вонзился во мглу, твёрдо веря, что окажусь в ещё одной комнате. Но вместо этого рухнул с высоты. Ударился. Расшибся. Потирая зверски ноющий локоть, вскочил и обернулся, намереваясь устроить жестокий разнос лешему за то, что не предупредил.

Но избушка исчезла, словно её и не было никогда.

Оглядевшись, я отметил радостный факт: листва на деревьях снова позеленела. Где-то неподалёку, конечно, находился и Осенний Угол, но туда я отказывался смотреть. Скользя пальцами по шершавым доскам забора, я двинулся в другую сторону: к главным воротам лагеря. Подушечки пальцев терзали неласковые прикосновения шероховатостей, выступов и засохших сучков. Но я боялся отпустить доски. Мне казалось: потеряй я связь с забором, и меня снова обступит тоскливый мир осени.

Я стоял на одной из вершин треугольника, две другие -- столовая и заброшенный корпус. В центре треугольника высилась знакомая высокая фигура.

Нет, не Яг-Морт, как кто-то мог подумать.

Ефим Павлович, расположившись ко мне боком, листал знакомую записнушку. Пальцы сжимали карандаш, но его остриё не торопилось ставить отметки на страницах. Взбивая траву с громким шелестом, я двинулся к начальству.

– - Дмитрий, -- было видно, что Палыч весьма удивлён.

Книжечка с заветным телефоном на обложке ощутимо дрогнула. Я встал на цыпочки и сумел заглянуть на разворот прежде, чем она захлопнулась. Я ведь уже видел эту страницу. И уже знал, на каком месте там стоит моя фамилия. Глаза успели ухватить, что количество галочек напротив фамилий заметно увеличилось. И углядели, что напротив моей фамилии место тоже не пустовало. Только там темнела вовсе не галочка. Там нарисовали шарик с чёрточкой, похожий на Сатурн, кольца которого ребром вытянулись в виде тонкой линии.

– - Я это...
– - вот совершенно непонятно, что говорить.

– - Не объясняй, -- отмахнулся Палыч.
– - Раз уж вернулся, то не опоздай хотя бы на ужин. Порция тебе пока найдётся.

Цепкий взгляд отпустил меня, а сам начальник неторопливо побрёл куда-то к столовой. Я же бочком отступил с дороги в траву и побежал к корпусу.

Я слышал голоса. Я слышал звуки. Кто-то негромко чем-то постукивал. Кто-то

чего-то пытался насвистывать. Насвистывал он фальшиво, но эти ломаные ноты казались мне сейчас лучшей музыкой на свете.

Народ восторженно обступил меня плотным кругом.

– - Ты первый, кто обратно вернулся. Тебя ж ещё во вторник потеряли.

– - А сегодня?
– - спросил я, холодея.

– - Сегодня, братан, четверг, -- и Кабанец щёлкнул меня по лбу.

Тихонько. Ласково. Видно было, что он искренне рад моему возвращению.

– - Тут за пару дней народу жуть поисчезало, -- делился новостями мой однокомнатник.
– - Старшаки, слышь, из похода вернулись. Но даже их сейчас так мало.

– - А Лёнька?
– - прохрипел я, чувствуя, как в одно мгновение от волнения пересохли губы, нёбо, глотка.
– - Среди старших Лёньку видал?

– - Да не боись, -- фыркнул Кабанец.
– - Всё нормуль с корифаном твоим. Запомни, зёма, Лёнчик -- пацан крепкий. Такие не исчезают.

Огромная плита, давившая на сердце, внезапно отъехала, исчезла, бесшумно и безвредно рассыпалась. Только теперь я понял, как сладко вдыхать воздух полной грудью.

Лёнька в лагере. И этого вполне достаточно, чтобы жизнь продолжалась. Я уже потерял здесь Машуню. Исчезни сейчас Лёнька, и я чувствовал бы себя в пасти огромного дикого зверя, готового вот-вот сомкнуть челюсти.

Лёнька сидел на крыльце корпуса старшаков. Заложив руки за голову, он смотрел в дальние дали. Туда, где за верхушками забора тянулись к небу ёлки. Но Лёнька сидел с таким видом, будто видел гораздо дальше забора. Будто его взгляд пронизывал лес насквозь и убегал куда-то в Индию. Или даже Антарктиду.

Заслышав мои шаги, он встрепенулся.

Узнав меня, удивился. А потом улыбнулся. Приветливо и лучезарно.

Я понял, что безмерное счастье плескалось где-то рядом, и сейчас дверь, за которым оно скрывалось, открыли волшебным ключом.

Мы молчали. Но молчание не было тягостным. Мы просто чувствовали друг друга рядом, и от этого чувства почему-то начиналось казаться, что в мире сейчас всё идёт правильно.

– - Как там, в походе?
– - наконец спросил я.

Лёнька помрачнел. Видно, что говорить ему не хотелось. Но я не сдавался, я теребил его. Меня снедала неизвестность собственного невесёлого будущего, которую безумно хотелось заменить хотя бы неопределённостью: плохое случится, но непонятно, когда именно всё произойдёт.

– - В первую ночь трое пропали, -- хмуро начал он.
– - Весь следующий день их искали, да толку ноль. Даже в минус ушли, ибо ещё двое исчезли. Мы все потерянные ходим, лишь Андреич бодрится, мол, вы -- храбрецы и герои, а исчезнувшие -- дезертиры позорные. Не выдержали суровых походных условий, к мамочкам под крыло подались. Мы помалкиваем, да только каждый уже прояснил: хотели бы ребятки свалить, дали бы дёру прямиком из лагеря. Оттуда до шоссейки тропа пробита, да и топать меньше. Вечером у костра сидим, картошку печём, да радости никакой. Всё кажется, что выскочит из лесу чудище и выхватит из нашего кольца любого, кого пожелает. А мы ничего и сделать не успеем. Поэтому молча сидим. В лесу тишина смертная. На душе тоска вселенская. И хочется лишь одного, скорей бы этот поход закончился, чтоб в лагерь вернуться, пока самому вот так исчезнуть не довелось.