Вампир Арман
Шрифт:
13
За последующие месяцы я научился столь многому, что здесь бесполезно об этом рассказывать. Я с энтузиазмом занимался и даже потратил время на изучение системы управления городом, которая, по моему мнению, была в основном не менее утомительной, чем любая другая форма правления, а также ненасытно читал великих христианских мыслителей, вплоть до Абеляра, Дунса Скота и прочих ученых, которых высоко ценил Мариус.
К тому же Мариус нашел для меня целую кипу русской литературы, так что впервые я смог изучить письменные источники, рассказывающие о том, что в прошлом я знал только по песням
Все эти документы были составлены на церковно-славянском, на языке письменности моего детства, и скоро я приспособился читать на нем с необычайной легкостью. Меня приводило в восторг «Слово о полку Игореве», но мне нравились и переведенные с греческого произведения святого Иоанна Златоуста. Я получал удовольствие от невероятных повестей о царе Соломоне и о сошествии Богородицы в ад, которые не вошли в канонизированный Новый Завет, однако бередили русскую душу. Также я прочел нашу великую летопись «Повесть временных лет». Еще я читал «Моление на погибель Руси» и «Повесть о разорении Рязани».
Чтение рассказов о родной стране помогло мне соотнести их с прочими изученными мною науками. Оно словно извлекало события из царства моих собственных грез.
Постепенно я понял всю мудрость этого задания. Я стал отчитываться перед Мариусом с большим энтузиазмом. Я стал просить достать мне новые рукописи на церковнославянском и вскоре получил «Повесть о благочестивом князе Довмонте и его доблести» и «Героические подвиги Меркурия Смоленского». В результате произведения на церковнославянском начали приносить мне неподдельное удовольствие, и после официальных занятий я часами сидел над ними, чтобы обдумать старые легенды и даже сочинять на их основе собственные скорбные песни.
Их я иногда пел другим ученикам на сон грядущий. Они считали, что я пою на очень экзотическом языке, и подчас сама музыка и мои грустные модуляции вызывали на их глазах слезы.
Тем временем мы с Рикардо опять стали близкими друзьями. Он никогда не спрашивал, почему с некоторых пор я, подобно Мастеру, превратился в создание ночи. Я никогда не проникал в глубины его сознания. Конечно, я бы это сделал ради моей и Мариуса безопасности, но я использовал свой вампирский разум, чтобы истолковывать его поведение по-другому, и неизменно обнаруживал в нем преданность, верность и отсутствие сомнений.
Как-то я спросил Мариуса, что о нас думает Рикардо.
– Рикардо передо мной в слишком большом долгу, чтобы усомниться хоть в одном моем действии, – ответил Мариус, впрочем без высокомерия и без гордости.
– Тогда он намного лучше воспитан, чем я, правда? Потому что я точно так же перед тобой в долгу, но ставлю под сомнение каждое твое слово.
– Да, ты сообразительный, острый на язык чертенок, это правда, – согласился Мариус со слабой улыбкой. – Рикардо проиграл в карты его пьяный отец и отдал мальчика на милость звероподобного купца, который заставлял его работать день и ночь. Рикардо ненавидел своего отца, ты – никогда. Рикардо было восемь лет, когда я выкупил его за золотое ожерелье. Он видел самых плохих людей – тех, в ком дети не вызывают естественной жалости.
Но если ответить на твой вопрос по существу... Рикардо считает, что я маг и что я решил поделиться своими чарами с тобой. Он знает, что ты стоял на пороге смерти, когда я даровал тебе свои секреты, и что я не дразню его и всех остальных этой честью, но скорее рассматриваю ее как вынужденную и необходимую меру. Он не стремится к нашим знаниям. И будет защищать нас ценой собственной жизни.
Я с этим согласился. В отличие от большого желания довериться Бьянке я не чувствовал ничего подобного по отношению к Рикардо.
– Я испытываю потребность оберегать его, – сказал я Мастеру. – Очень надеюсь, что ему никогда не придется защищать меня.
– Так же как и я, – ответил Мариус. – Это касается всех мальчиков. Бог оказал твоему англичанину великую услугу, лишив его жизни до моего возвращения домой, когда я обнаружил, что он убил моих малышей. Достаточно уже, что он тебя искалечил. Но еще более отвратительно, что на моем пороге он принес двоих детей в жертву своей гордыне и горечи. Ты занимался с ним любовью, ты мог защититься. Но на его пути оказались невинные.
Я кивнул.
– Что стало с его останками? – спросил я.
– Все очень просто, – пожал он плечами. – Зачем тебе знать? Я тоже бываю суеверным. Я рассеял их по ветру. Если правду говорят старые легенды, то его дух будет изнывать в надежде восстановить тело и будет вечно гоняться за ветром.
– Мастер, а что станет с нашими душами, если уничтожить наши тела?
– Одному Богу известно, Амадео. Я отчаялся выяснить. Я прожил слишком долго, чтобы думать о самоуничтожении. Возможно, меня постигнет та же участь, что и весь физический мир. Вполне вероятно, что мы возникли из ниоткуда и уйдем в никуда. Но давай лучше тешить себя иллюзиями о бессмертии, как смертные тешат себя своими иллюзиями.
Уже хорошо.
Мастер дважды отлучался из палаццо, чтобы совершить свои таинственные путешествия, причину которых он, как и прежде, отказывался мне объяснять.
Я ненавидел эти отлучки, но понимал, что мне предоставляется случай проверить свои новые силы. Я должен был мягко и ненавязчиво управлять домом, мне приходилось самостоятельно охотиться, а потом, по возвращении Мариуса, давать ему отчет в том, чем я занимался в свободное время.
После второго путешествия он вернулся домой утомленный и непривычно грустный. Он сказал, как уже говорил однажды, что Те, Кого Следует Оберегать, пребывают в мире.
– Я ненавижу этих тварей! – сказал я.
– Нет, никогда не смей говорить так в моем присутствии, Амадео! – взорвался он.
Мастер так разозлился, что на мгновение потерял самообладание, – таким я еще никогда его не видел. Не уверен, что за время нашей совместной жизни я вообще видел, чтобы он по-настоящему сердился.
Он подошел ко мне, и я отпрянул, не на шутку испугавшись. Мариус ударил меня наотмашь по лицу, однако, к счастью, он уже пришел в себя, и удар получился обычным, до сотрясения мозга.