Валькирия в черном
Шрифт:
– Вы ведь любите ее, правда?
Это было первое, что Катя услышала, приоткрыв дверь (она решила не входить, просто послушать их).
– Вы любите свою хозяйку Анну Архипову. И давно.
– Мне надо ее увидеть. Пожалуйста, разрешите мне свидание с ней.
Голос охранника Киселева выдавал сильнейшее волнение. Даже тут, в прокуренном кабинете дежурки, это ощущалось. Любовь, когда рвется наружу вот так… не выбирает мест, не знает границ.
– Я ведь вам верил, Павел, и долгое время считал, что вы единственный добросовестный свидетель в том деле об убийстве ее мужа. Раненый, потерпевший,
Катя за дверью ждала, что скажет на это Павел Киселев.
Молчание.
– Завтра Анну Архипову увезут в тюрьму Матросская Тишина, – Гущин не повышал голоса, говорил раздумчиво, взвешенно. – В нарушение всех правил я могу вам дать свидание с ней сейчас. Но только на одном условии.
– На каком?
– Вы признаетесь ей, что это вы три года назад застрелили ее мужа.
Катя замерла. Вот, вот сейчас охранник начнет кричать: да вы что, я этого не делал, совсем охренели, как вы смеете бросаться такими обвинениями…
Вот, вот сейчас все там взорвется. Ну же, давай кричи, ругайся, оправдывайся!
Молчание.
– У нас нет против вас доказательств, – сказал Гущин. – Иначе наш с вами разговор тут был бы иным. Но я честен с вами. Убийство Бориса Архипова мы вам не можем инкриминировать. Но если это сделали вы… То, значит, вы причина всему, что произошло после. Это из-за вас женщина, которую вы любите, схватилась за оружие, чтобы мстить, и убила. Вам с этим жить теперь. Итак, вы принимаете мое условие?
– Нет.
– Вы отказываетесь от свидания с ней?
Молчание.
Потом Павел Киселев спросил:
– Я могу идти?
– Да, вы свободны, вас никто не задерживает. Значит, будете жить с этим?
Киселев прошел мимо Кати, не заметив ее.
Глава 54
«Я ПРИШЕЛ ОТРАВИТЬ…»
Петра Грибова из его роскошной, набитой произведениями искусства квартиры в Петровском переулке привезли в три часа. А через пять минут у дверей скромного Электрогорского УВД остановился черный «Ягуар» известного на всю Москву юриста Исая Мангольда, представившегося адвокатом Грибова.
Катя смотрела из окна, как два этих пожилых человека – бодрый румяный очкастый Мангольд и Грибов, скрюченный чуть ли не до земли, похожий на сморщенного гнома, – о чем-то советуются.
Затем полковник Гущин пригласил их в «свой» кабинет и сообщил, что Грибов вызван в качестве свидетеля. Гущин не сказал, по какому делу, а Грибов и Мангольд не спросили, точно отлично знали. Гущин
– Ваша приемная дочь Яна здесь у нас. Возникли трудности, она отказывается давать показания.
– Никаких приемных, чтобы я этого даже не слышал, – проскрипел Грибов. – Она моя дочь – единственная, обожаемая. Оставьте ее в покое, если что-то вам нужно по делу Андрея, ее бывшего мужа, – спрашивайте меня.
Голос его… сиплый, прерывистый, словно там, в гортани, давным-давно все было жестоко сожжено и до сих пор еще не успело зажить.
– То, что нас интересует, связано не только с делом об убийстве майора Андрея Лопахина, – Гущин тщательно подбирал слова. – Мы также располагаем свидетельскими показаниями, в том числе и вашей дочери, о том, что вечером 21 августа сего года вы приехали в Электрогорск и виделись со своей знакомой Архиповой Аделью, передав ей предварительно записку с угрозой.
– Я не так глуп, чтобы писать записки с угрозами.
– Она вас на свой юбилей не приглашала. Зачем вы явились?
Петр Грибов бросил взгляд на адвоката Мангольда.
– Я пришел отравить…
Голос его пресекся, это было похоже на спазм. Он со свистом вдохнул, потом выдохнул, Мангольд наклонился к нему и быстро нашарил в кармане его щегольской замшевой куртки баллончик-спрей.
Гущин весь подался вперед, готовый… Катя снова могла бы поклясться – готовый сделать что угодно, выхватить, выкрутить руку в болевом приеме, если это понадобится, чтобы не позволить ему… ничего не позволить ему сделать дальше.
Я пришел отравить…
Этих слов они ждали так долго?
Но все как-то рассеялось сразу… весь этот электрогорский морок: адвокат сунул Грибову спрей, нажал, Грибов судорожно закашлялся, потом задышал ровнее. В воздухе разнесся аромат ментола и валерианы.
– Я приехал отравить ей праздник, – просипел Грибов. – Старая б… пиршество устраивает в свою честь. Все еще жива, благоденствует.
– У вас неприязненные отношения? – Гущин снова откинулся на спинку кресла, стараясь казаться спокойным.
– Неприязненные? Можно сказать и так, – Грибов со свистом дышал. – Гляньте на меня, это по ее милости и по милости ее дражайшей Розы я такой. Меня пытались убить в детстве, но я выжил. Покалечился, но выжил.
Полковник Гущин посмотрел на Катю и едва заметно кивнул: давай, твоя очередь.
– Вы говорите о массовом отравлении летом пятьдесят пятого года в детском лагере «Звонкие горны»? – спросила Катя.
– Ну да, а вы что, то старое дело подняли из архива?
– Нет уже никакого дела, уничтожено, одна кинохроника осталась в архиве.
Глаза Грибова сверкнули:
– Кино, значит? Ну да, ну да, они потом приезжали в город, и к нам в школу тоже, только преподаватели воспротивились, не хотели еще больше травмировать нас. А я тогда еще валялся в больнице. Яд гулял в моей крови – почки, печень, поджелудочная… врачи думали – умру, как и многие из нас. Но я выжил. А что, и ОНА есть там, в той кинохронике?
– Любовь Зыкова? Вы говорите сейчас о ней?
– Да.
– Ее снимали, она обвиняемая.
Петр Грибов облизнул сухие губы, но тут чуткий опытный адвокат Мангольд положил ему руку на плечо и… Грибов сразу сник, согнулся.