Валькирия в черном
Шрифт:
«Конечно, хорошо, – подумала Катя. – Тебе ж тут в городе потом еще жить с ними».
– Это все в связи с убийствами, – сказала она вслух.
– Да, в связи с отравлениями, – переиначил на свой электрогорский лад шеф полиции. – Но запрос полковника связан с другим. Так вот, как он меня и просил, довожу до вашего сведения – а вы, как я понял, официально представляете тут у нас главковскую пресс-службу, что никаких инцидентов, связанных с массовыми беспорядками и самосудом, в нашем городе в 1955–1956 годах не было.
Катя подумала, что ослышалась, – о чем это он?! Но через секунду…
– Архив нашего управления не хранит никаких документов
– Но я слышала, в городе все говорят…
– Выдумки, городские легенды. Поверьте, я не только на архив опираюсь, мой отец прослужил тут в отделе тридцать пять лет. Сначала в кадрах, потом в штабе. Службу начал в 1954 году. Так что я знаю с его слов, поверьте, я когда сам пришел в милицию, тоже этим вопросом интересовался. Я не понимаю лишь, почему это старое дело всплыло сейчас и отчего им интересуется Главк в лице Гущина и наша пресс-служба… Ну да ладно, вам виднее. Только вы должны понять – отравительницу… эту Любку-ведьму, то есть обвиняемую Зыкову, после задержания сразу увезли в Москву. И ее никогда не привозили к нам в Электрогорск ни на какие следственные мероприятия.
– Но на здешнем кладбище…
– Это все миф. Это даже не могила. Там нет останков. Сами подумайте, если ее сожгли в цеху гальваники, какие останки, что хоронить?
– Но, значит, все-таки сожгли?
– Нет. Я спрашивал у отца. А он тоже наводил справки. Они тут все пытались узнать – через министерство. Так вот, Зыкову расстреляли в 1956 году. Причем приговор ей вынес не гражданский суд, а военный трибунал.
– Знаете, я тут у вас окончательно запуталась, – призналась Катя.
Глава 40
НОЧЬ ОПУСКАЕТСЯ НА ГОРОД
Ночью все кошки серы, даже те, что черны душой.
И когда ночь опускается вот так на город, на пустые заводские корпуса, словно влажное одеяло, возникает чувство вероятности близкого конца.
Но конец еще далеко, и такие события еще впереди…
Но кто знает об этом? Только не Катя. В своем тесном неуютном номере электрогорской гостиницы она, сидя в постели, смотрит на своем походном ноутбуке скачанный фильм «Типа крутые легавые». Фильм замечательный и смешной, только вот она плохо следит за действием – что там происходит.
А что происходит здесь?
Тихи и темны заводские корпуса. Завод давно мертв. Тихи и темны корпуса фармацевтической фабрики, где только к концу вечерней смены закончилась первая волна проверок УБЭП и госнаркоконтроля. Тихи и безлюдны склады. Но возле ворот фармацевтической фабрики дежурит полицейская патрульная машина. Дозор тут оставили на всякий случай – ведь завтра проверки возобновятся.
А в это время на другом конце города возле неприметных строений за высоким бетонным забором, упираясь друг в друга капотами, стоят «Газель» и микроавтобус «Фольксваген». Водитель «Газели» достает из кузова несколько коробок, приехавшие на микроавтобусе люди тут же суетливо вскрывают коробки и раскладывают содержимое в кейсы, спортивные сумки и рюкзаки. Все это завтра утром под самым носом у полицейского патруля до появления на фармацевтической фабрике проверки планируется пронести через проходную «на себе» и вернуть на склад.
Полковник Гущин у себя в номере в наполненной паром ванной яростно растирается после душа махровым полотенцем. Он только что поговорил по телефону с женой, с которой после неких
Роза Петровна Пархоменко в этот час тоже у себя в ванной – сидит по грудь в мыльной воде, а ее невестка Наталья – босиком, в трусах и мокрой футболке – осторожно водит по ее оплывшей жиром спине мочалкой. В этом богатом доме есть и домработница, и приходящая горничная, но Роза Пархоменко, которой из-за веса уже становится трудно мыться самой, предпочитает, чтобы ее обихаживала Наталья.
В городской больнице давно уже отбой. Но девушки Офелия и Виола не спят. Офелия пялится в свой планшет, а Виола играет на кровати с Павлом Киселевым в морской бой. Девушек скоро должны выписать, но пока охранник ночует тут же в палате – в узком предбаннике у душевой стоит раскладушка. Павел спит на ней, загораживая собой вход в палату, как верный пес на пороге.
Но сейчас он играет и намеренно поддается Виоле, потому что ему нравится ей поддаваться. За окном начинается дождь. Павел встает и хочет закрыть окно, чтобы их всех не продуло. Но Офелия просит: оставь. И вот уже дождь шумит и бьет по подоконнику. В затхлой больничной палате веет свежестью.
Михаил… Мишель Пархоменко, вернувшийся этим вечером из Москвы, сидит в пивбаре на Заводском проспекте. Когда-то в этом помещении на первом этаже располагался магазин «Соки-воды», так что широкие стеклянные витрины, совсем не подходящие для пивной, остались в неприкосновенности. Дождь струится по стеклам, и все в этом водопаде кажется размытым, зыбким, словно ненатуральным – дома, припаркованные машины, вывески, фонари. Возможно, в эту самую минуту, потягивая пиво, Мишель Пархоменко вспоминает тот, другой паб в Москве на Петровке, где они сидели со старшим братом. А может, он просто устал и теперь отдыхает: дорога из Москвы в Электрогорск через пробки – ад кромешный. И он совсем не торопится домой к матери и вдове брата.
Внезапно что-то привлекает его внимание – там, за окном, под дождем. Женщина, что стоит у самой витрины и смотрит, смотрит на него неотрывно. Мишель Пархоменко сжимает в руке бокал ледяного пива. Какое сходство… но нет, нет, нет, этого не может быть…
Это ведь не ОНА…
И не та, другая…
На долю секунды он еще не уверен, а потом он узнает ее. Это Анна Архипова, но нет, нет, нет, и этого быть тоже не может. Что она делает одна на улице под дождем в столь поздний час?
Светя огнями, сквозь дождь приближается пустой трамвай, и женщина отшатывается от витрины. Она исчезает из поля зрения мгновенно, точно фантом. Мишель встает и подходит вплотную к стеклу витрины, пытаясь разглядеть что там. Ему кажется… вот сейчас… если она бросилась под трамвай на рельсы… Вот сейчас все начнется – вопль боли, крик ужаса, скрежет тормозов…
Но все тихо. Трамвай закрывает двери и спокойно трогается с места. Мишель Пархоменко хочет выйти из бара посмотреть, куда же она делась, эта сумасшедшая баба, ЕЕ мать… Но нечто гораздо более властное и сильное удерживает его, заставляет вернуться за столик, лихорадочно искать – на чем записать. А ничего нет, кроме салфеток, и он хватает их и начинает записывать то, что у него в голове, то, что родилось вот сейчас из этого краткого мига – удивления, потрясения, страха. Сплав эмоций… Он записывает ноты, кое-как наспех разлиновав салфетку.