Вальхен
Шрифт:
– Под мою ответственность, – жёстко сказал врач. – Вы же понимаете, что нужно срочно?
– Не знаю, не знаю… – пыхтел сторож, забираясь в машину. – А только я далеко не поеду – я плохой шофёр, прав не имею.
– До заправки доедете! – повысил голос доктор. – А потом решим.
Когда Анна Николаевна примчалась с двумя водителями, машины уже были заправлены, а доктор Василиади писал поникшему то-ли-сторожу-то-ли-завхозу бумагу, что он своей властью конфисковал в интересах больных детей два грузовика. «С водителями», – подумав, приписал Георгий Дионисович и тщательно вывел внизу: «Главный врач детского туберкулёзного санатория Г. Д. Василиади. 28 октября 1941 г.»
В
– Господи, что случилось? Пётр Сергеевич, что это? Ой, простите, не поздоровалась.
– Ну да, это сейчас главная проблема, не поздоровалась, – чуть улыбнулся тот. – Вот, ваших отловил. Встали в цепочку со взрослыми, я их домой гоню – не идут. Хоть вы их заберите. Нечего им тут делать.
– Пётр Сергеич, откуда пожар, ведь вроде бы никто не работал там?
– Откуда-откуда… По приказу подожгли. Чтоб им пусто было.
– Как по приказу?! По какому?
– Есть такой приказ: что нельзя вывезти, то уничтожить, чтобы врагу не досталось. Подожгли и ушли… Лучше б людям раздали… – Мужчина явно проглотил готовое сорваться с языка ругательство. – Сами драпают, а людям – что? Даже этого не оставляют… Николавна, забирайте детей и – домой! Я помогать побегу.
– Спасибо, Пётр Сергеевич!
Анна Николаевна взяла за руку Валю, строго взглянула на сына, и тот понуро пошёл за ней. Они шли очень медленно, приноравливаясь к Валиному усталому шагу в мокрых туфлях.
Стоило отойти от зернохранилища и войти в город, как опять стала слышна эта нехорошая тишина. Теперь она особенно резко контрастировала с шумом и суетой пожарища. Дома мать сразу отправила Валю в душ, а Мише велела помыться во дворе и вышла за ним с ведром тёплой воды.
За столом – то ли за поздним обедом, то ли за ранним ужином – Анна Николаевна рассказывала детям, как добывали транспорт для больных детей, как уехал с ними доктор Василиади, о том, что детский санаторий РККА [32] эвакуировали вчера поездом, а о другом – с больными туберкулёзом детьми, часть из которых лежачие, – вроде и забыли.
32
РККА – Рабоче-Крестьянская Красная Армия, полное официальное название армии Советского Союза до 1946 года, когда она стала называться Советская Армия.
Миша, в свою очередь, говорил, что училище закрыто и непонятно, будут ли дальше занятия, что он слушал дневную сводку по радио и там сообщают о чём угодно, только не об их городе. Будто и нет такого направления на фронте. И вообще из сводки трудно что-то понять: «оборонительные бои на таких-то направлениях, затяжные бои с целью измотать противника – на таких-то», а в целом понятно, что везде отступают, и понятно, что ничего не понятно. Валя молча слушала, не в силах уже ни на что реагировать, ей всё ещё мерещился багровый огонь и едкий запах горящего зерна.
Тишина
Валя с матерью выскочили из дома, услышав звон разбитого стекла. В осенних сумерках они разглядели, что в витрине магазина напротив зияет большущая дыра. Четверо подростков деловито вынимали осколки стекла из витрины, расширяя проход.
– Вы что же это делаете?! – воскликнула Анна Николаевна.
– А что, надо, чтобы это всё немцам досталось? – огрызнулся парень лет шестнадцати. – Сдали нас. И дела никому нет, что с нами будет. А завмагша удрала с райкомовской машиной, я видел. Скоро здесь немцы будут. Они, что ли, нас кормить станут?
– Ань, это везде так. – Валя и мать обернулись к подошедшей соседке. – Я из центра только что. Кто посмелее – начали, а теперь все тащат из магазинов всё что могут. Ломятся в склады и в магазины, бьют стёкла, даже ломают мебель, хотя вот уж непонятно – зачем. Но ведь и правда, люди же не знают, что нас ждёт. Сейчас любое добро может оказаться спасением. Я вот думаю: крупы надо бы запасти, пока народ не набежал, соли, спичек, мыла.
– Что ж теперь – и нам тащить?! Семья фронтовика, уважаемого инженера, будет мародёрствовать?
– Ань, ну ведь дети у тебя, – тихо сказала соседка.
– То-то и оно, что дети. Про них и думаю. Если увидят, что раз война, то всё позволено… что с ними потом-то будет? Люди должны как-то людьми оставаться.
– Ань, не страшно тебе вот так… принципиально? Выживать же надо.
– Как не страшно? Страшно, Маша, страшно. Только ведь Фёдор на фронте, я теперь им и за мать, и за отца должна быть. Это на тебя не смотрят дети, ты сама себе хозяйка.
– Ну спасибо, что напомнила, – мрачно усмехнулась соседка и, не простившись, пошла к магазину.
– Маша, прости, я не хотела тебя задеть! – воскликнула Анна Николаевна. Но соседка только махнула рукой, не оборачиваясь.
Анна Николаевна огорчённо смотрела ей вслед.
– Мам, чего тётя Маша обиделась? – вывела её из задумчивости Валя.
– Я неосторожно ляпнула про детей, больно ей сделала.
– А что – про детей?
– У неё вся семья в тридцать втором в голод погибла [33] . Родители, муж и двое детей. Она и уехала из родных мест сюда, не могла там оставаться. Но по сей день думает, будто она виновата, что выжила.
33
Вся семья в тридцать втором в голод погибла. Во время страшного массового голода, охватившего многие районы СССР в 1932–1933 гг. (Украину, многие области Российской Федерации, включая Поволжье, Урал, Северный Кавказ, Черноземье, Западную Сибирь, а также Белоруссию и Казахстан), люди погибали не только семьями, но и целыми сёлами. Число погибших точно неизвестно до сих пор. У разных исследователей цифры сильно различаются и доходят до 7 млн чел.
– Я не знала… – Потрясённая Валя смотрела на мать полными слёз глазами. – Я и не задумывалась никогда… ну одна и одна.
– Вот видишь, а я, не подумав, ляпнула, хоть и знала. Ладно, Валюш, я ещё зайду к ней попозже. Пойдём домой. Надо решать, что делать будем.
На следующее утро Анна Николаевна отправилась в военный госпиталь в надежде что-то узнать об эвакуации и, может быть, помочь коллегам.
Госпиталь готовился срочно эвакуироваться; все, кто что-то узнавал, приносили вести – одну тревожнее другой. Раненых вывозят точно, а для других транспорта, говорят, нету… где наши войска и что будет – неизвестно… канонада из степи уже не слышна.