Вакантное место

Токарев Станислав

— Брось, Олежа, какая разница? — Соколов простодушно вытер перчаткой нос. Глаза его явно лукавили. Калныньш приобернулся, но ничего не сказал.

Километров через десять Соколов увидел впереди широкие плечи в белой майке, сгорбленные над рулем, и ровно покачивающуюся белобрысую стриженую голову. «Хорошо, — подумал он. — Очень хорошо. Почти минуту выигрываю».

В последние дни он ел, спал, тренировался — словом, жил все в том же ровном, раз навсегда заданном самому себе ритме. Его функциональные пробы были превосходными, и сердце — безукоризненно отрегулированный насос — исправно гнало по венам первосортную настоянную кровь. Но где-то там, в самой глубине маленького и крепкого

механизма его тела, притаилась тревога, которая нет-нет да и будила его по ночам и подступала утром, тяжело и неосознанно, как болезнь. Соколов понимал, чем пахнет угроза Борьки Быбана. Дело наверняка было грязным, от Быбана можно ждать не только фарцовки, не только возни с погаными девками, но и всяких валютных штучек.

Конечно, он, Соколов, к этим мерзким и опасным штучкам отношения не имеет, и если его вызовут, то только свидетелем. Но это все равно неприятно и может породить разные нежелательные разговоры, а репутацией своей Соколов дорожил, особенно теперь, когда после долгих лет всеобщего восхваления и поклонения перед ним неожиданно и обидно, с его точки зрения, собираются захлопнуть дверь сборной. И ну как один из его тайных недоброжелателей в том случае, если вопрос о вакантном месте будет решаться трудно и небесспорно, между прочим, вскользь, помянет, что у Соколова, кажется, обнаружились некие сомнительные знакомства? Тогда ядовитая фраза ляжет на весы маленькой, но решающей гирькой. И, чтобы этого не случилось, Соколов должен доказать свое право на поездку так явно, чтобы ни у кого никаких сомнений не возникло.

Когда он отказался дать Пашкевичу свою заявку, у него не было никакого заранее подготовленного плана действий. Только по спине, от шеи к пояснице, дрожью пробежало и затихло, затаилось в напрягшихся мышцах то самое много лет знакомое возбуждение, которое, как он хорошо знал, либо предшествует полным провалам, если с ним не совладать, либо, если обуздать его и подчинить, приносит победу. И когда на таком недальнем, на вожделенно близком расстоянии он увидел спину Калныньша, он нагнулся и прибавил передачу, и коленям стало чуть труднее сгибаться, проталкивая педали, зато серое полотно шоссе быстрее заскользило под переднее колесо, а преодолеваемая тяжесть весело разозлила Соколова. Калныньш был все ближе и все так же мерно покачивал головой.

Он знал, что его догоняют. Знал безымянным чувством опытного спортсмена. Он знал и то, что догоняет его именно Соколов. Больше некому. И на секунду ему даже захотелось принять этот вызов, показать, что не так-то просто одолеть его, что «известный в прошлом» не оставил в этом прошлом ни силы, ни мужества — все при нем. На секунду, не долее, зажглась искорка задора. А потом Калныньш подумал, что ему уже четвертый десяток и в этом возрасте нельзя гарцевать, подобно жеребенку-стригунку, у которого все впереди и сил не занимать. Силу ведь действительно ни у кого не займешь, а потратить ее, накопленную по крупинкам, недолго.

Калныньш вовсе не заподозрил, что Соколов «заводит» его нарочно. Он просто пожалел, что тот так нерасчетливо тратит себя, и слегка позавидовал молодости соперника. И он, когда услышал чужое дыхание прямо возле плеча, взял слегка влево и пропустил Соколова вперед.

Соколов прошел метров десять и оглянулся. Он снял руку с руля, помахал ею, и Калныньш увидел ямочку на его гладкой матовой щеке.

— Ну как? — крикнул он. — Скрипишь, ветеран? До встречи!

Потом он ругал себя за эту выходку. Ругал за то, что истратил на фразу минимум три вдоха и три выдоха. А все это секунды и метры. Впрочем, спорт — это психология, давить надо, давить на психологию, давить. Такое наше дело.

Он обошел еще

двоих — Игоря Николаева и другого темповика, Салькова. Правда, им он ничего не кричал, только они ему: «Во дает! Во ломает! Помрешь, Сокол, не доедешь!» И Николаев, и Сальков могли транжирить дыхание: они шли по своим графикам и не больно торопились.

У финиша стоял Олег Пашкевич и, кусая карандаш, чертил что-то в тетрадке. Он оторопело поднял на Соколова глаза, и даже очки вскинулись на лоб от удивления.

— Ты откуда взялся? О черт, секундомер забыл остановить! Постой, что такое? Час восемь. Ну, Павел, знаешь, ну, удивил… Ты просто не имеешь права сейчас так напрягаться. Дай-ка пульс. Норма! Ну, ты силе-ен.

— Стараемся, — скромно сказал Соколов.

— Я же говорю, он известный темнила! — крикнул подъехавший Игорь Николаев.

15

…Никакого объяснения он не придумал. Не было у него уважительной причины для трехдневной отлучки со сбора. Не было и не было. Подумаешь, какое дело! Допустим, его отчислят. Отчислят и отчислят. Подумаешь, какое дело! Спорт — штука добровольная. Хочу — занимаюсь, хочу — нет. И никто не заставит. А сборная страны — ну не был он в сборной и не будет. Невелика потеря.

Так утешал себя Андрей Ольшевский, шагая по дороге, ведущей к пансионату, где проходил сбор. За поворотом среди клонящихся на ветру тополей показалось двухэтажное серое здание, и он пошел медленнее и даже остановился и посмотрел, как за забором соседней дачи девчонка, стриженная под мальчика, тоскливо чистит картошку и все оглядывается, оглядывается на террасу, где караулит ее, наверное, мать, а кожура от картофелины разлетается в стороны злыми рывками, и все мимо помойного ведра. Жуткое дело — принудиловка!

Навстречу Андрею шла стайка пацанов в красных майках. Через плечо одного из них висела длинная авоська с мячами. Это шагали на тренировку ребята из детской футбольной команды, которые жили в том же доме, что и велосипедисты, только в другом крыле. Их тренер в первый же день по приезде зашел к гонщикам и предупредил: «Вы, братцы, свои вещички подальше прячьте, особенно мастерские значки, а то у меня такая кодла…» Сейчас этот тренер, маленький и коренастый, с кучерявой челкой, скрывавшей лоб, вперевалочку топал впереди своей «кодлы», и дым сигаретки летел через его плечо, обматывая зловонными синими нитями стриженые головы ребят. Они прошли мимо Андрея — тренер, подмигнув белым рыбьим глазом, а вслед — веснушчатые, лупоносые, с любопытно и уважительно приоткрытыми на Андрея ртами, не окаймленными еще жесткими морщинами натуги и страстей, и последний, тонконогий, как комарик, наступил на волочащийся шнурок кеды, споткнулся, присел, наморщив кнопку, которую хотелось нажать, застенчиво посмотрел снизу вверх и побежал догонять своих. И Андрей понял, что этот тренер просто подлец.

Парни лежали на солнышке, раскинув руки, коричневея буграми мышц. Парни жевали свежий зеленый горох, — вокруг валялись пустые стручки — и тихонько пели. Пели они песню без названия, старую, петую несколькими поколениями велосипедистов и сочиненную не то динамовцами, не то студентами из «Буревестника», не то даже армейцами, хотя вряд ли можно заподозрить в склонности к лирике отчаянно свирепых в гонках и опасно ироничных во все остальное время здоровяков из армейского спортклуба.

Вперед, не плача, смелей крути, Придет удача к тебе в пути. Не бойся пота, напор удвой, Крути, работай, и финиш твой, —