Шрифт:
— Ну знаешь! — Свин стал быстро спускаться. Поравнявшись с Профейном, он крикнул:
— Приятель, ты только что спас мне жизнь. У тебя найдется конец?
— Зачем тебе, — спросил Профейн, бросая ему кусок веревки, — вешаться собрался?
Свин завязал на конце петлю и снова полез наверх. Сделав пару-тройку попыток, он заарканил гамбургер, подтянул к себе, стащил с головы бескозырку и бросил в нее гамбургер, все это время стараясь по возможности не попадать в зону действия локатора. Снова спустившись к Профейну, он показал ему гамбургер.
— Невероятно, —
— Когда-нибудь, — ответил Свин, — я расскажу тебе о биологическом воздействии р-ч энергии. — С этими словами он перевернул бескозырку, обрушив еще горячий гамбургер на головы Хиросимы и Серда.
— Все, что пожелаешь, — сказал потом Свин, — только попроси, приятель. У меня есть свои принципы, я не забуду.
— Окей, — сказал Профейн несколько лет спустя, стоя у кровати Паолы в нуэва-йоркской квартире на Сто двенадцатой улице, слегка закрутив ворот Свина. — Я беру свое.
— Принципы есть принципы, — Свин вздохнул. Он слез и опечаленный ретировался. После его ухода, Паола дотянулась до Профейна, увлекла его вниз и прижала к себе.
— Нет, — сказал Профейн, — я всегда говорю нет, и сейчас — нет.
— Тебя так долго не было. Так долго — с тех пор как мы вместе ехали на автобусе.
— Кто сказал, что я вернулся?
— Рэйчел? — Она держала его голову — по-матерински.
— Да, она, но…
Она ждала.
— Пусть это ужасно, но мне только не хватало, чтобы от меня кто-то зависел. Я таких людей себе не ищу
— Ты уже нашел, — прошептала она.
Нет, — думал Профейн, — она не в своем уме. Только не я, не шлемиль.
— Тогда зачем же ты прогнал Свина?
Над этим он размышлял несколько недель.
II
Все шло к прощанию.
Однажды днем, незадолго до отплытия на Мальту, Профейну случилось оказаться в районе Хьюстон-стрит, в квартале, где он жил раньше. Уже стояла осень, похолодало; темнело теперь раньше, и ребятишки, игравшие в бейсбол, уже собирались расходиться. Ни с того, ни с сего Профейн решил заглянуть к родителям.
Свернуть за угол, еще раз, и вверх по лестнице, мимо квартиры полицейского Басилиско, чья жена оставляла мусор в коридоре; мимо мисс Ангевайн, чем-то приторговывавшей; мимо Венусбергов, чья толстая дочка, постоянно пыталась заманить Профейна в ванную; мимо пьяницы Максайкса; мимо скульптора Флейка с его девушкой; мимо старой Мин де Коста, содержательницы приюта для мышей-сирот и практикующей ведьмы; мимо собственного прошлого, хотя кому оно известно? Во всяком случае, не Профейну.
Остановившись перед своей дверью, он постучал и уже по звуку догадался (как по гудку в телефонной трубке мы можем понять, дома ли Она), что дома никого нет. Тогда — раз уж он все равно здесь — Профейн повернул ручку. Они никогда не запирали двери; переступив порог, он машинально зашел на кухню проверить, есть ли что на столе. Ветчина, индейка, ростбиф. Фрукты виноград, апельсины, ананас, сливы.
Нет, его мать не была телепаткой, она не ждала Профейна. Не ждала своего мужа Джино, дождя, бедности — ничего. У нее просто было навязчивое желание кормить. Профейн не сомневался, что мир много потерял бы, не будь в нем таких матерей.
Он провел на кухне час, расхаживая по этому полю неодушевленной пищи, одушевляя ее кусочки и дольки, делая их собой. Вскоре совсем стемнело; поджаристая корочка мяса и кожура фруктов заблестели в свете из окна напротив. Упали первые капли дождя. Профейн ушел.
Они догадаются, что он заходил.
Профейн, теперь свободный по ночам, решил, что может, не идя на серьезные компромиссы, позволить себе почаще заходить в "Ржавую ложку" и "Раздвоенный тис".
— Бен, — кричала Рэйчел, — меня это унижает! — Видимо, еще с ночи его увольнения из Ассоциации антроисследований, он унижал ее всеми известными ему способами. — Почему ты не разрешаешь мне найти для тебя работу? Сейчас сентябрь, студенты разъехались, на рынке труда ситуация благоприятна как никогда.
— Считай, что я в отпуске, — сказал Профейн. Но как выкроить отпуск, имея двух зависимых от тебя людей?
Никто и глазом не успел моргнуть, как Профейн стал полноправным членом Команды. Под опекой Харизмы и Фу он научился употреблять имена собственные, не пьянеть, сидеть с искренней миной на лице, курить марихуану.
— Рэйчел, — прибежал он через неделю, — я выкурил косяк.
— Убирайся!
— Почему?
— Ты стал фальшивить, — сказала Рэйчел.
— Тебе не интересно, что при этом чувствуешь?
— Я пробовала. Это глупо, похоже на мастурбацию. Если ты так развлекаешься, отлично. Но подальше от меня.
— Всего разок. Надо же было попробовать.
— В этом «разке», скажу я тебе, все и дело. Команда не живет — она пробует. Она не создает, а лишь говорит о людях, которые создают. Варезе, Ионеско, де Коонинг, Витгенштейн — меня сейчас вырвет. Она пародирует себя же, сама того не желая. «Тайм» принимает это всерьез и вполне осознанно.
— Это интересно.
— Но при этом теряешь нечто человеческое.
Под кайфом он не мог спорить. И убежал развлекаться с Харизмой и Фу.
Взяв с собой приемник, Рэйчел заперлась в ванной пореветь. Кто-то пел старую банальную песню о том, что ты всегда огорчаешь того, кого любишь и кого не стоит огорчать. Да, — думала Рэйчел, — но любит ли меня Бенни? Я-то его люблю. Кажется. У меня нет ни малейшей причины любить его. — Рэйчел плакала.
Около часа ночи она явилась в «Ложку» вся в черном, с распущенными волосами, без косметики, если не считать подведенных тушью печальных енотовых колец вокруг глаз, похожая на всех прочих девушек Больных.