V.
Шрифт:
Они обвязали Профейна веревкой вокруг пояса. Фигура у шлемиля оказалась столь несуразной, что им долго не удавалось обнаружить, где у нее центр тяжести. Другой конец веревки Стенсил обмотал вокруг телевизионной антенны. Профейн сполз с края крыши, и спуск начался.
– Ну как там? – через некоторое время спросил Стенсил.
– Если не считать трех легавых внизу, которые смотрят на меня как-то подозрительно…
Веревка резко дернулась.
– Эй, эй, – заволновался Профейн. – Ты там присматривай. – Этим вечером он не был расположен к самоубийству. Но с другой стороны, и о здравом смысле рядом
Как выяснилось, центр тяжести они определили неверно. В нескольких дюймах от окна офиса Эйгенвэлью тело Профейна неторопливо перешло из положения, близкого вертикальному, в положение, параллельное улице, причем лицом вниз. Зависнув в воздухе, Профейн забарахтался, словно решил поплавать австралийским кролем.
– Боже милостивый, – пробормотал Стенсил. И поспешно вытравил веревку дальше. Через некоторое время Профейн – смутная фигура, смахивающая на осьминога, которому ампутировали три четверти щупалец, – перестал болтать руками.
– Эй, – ползал он немного погодя.
– Что? – спросил Стенсил.
– Тащи меня обратно. Быстро.
Задыхаясь и остро чувствуя свой почтенный возраст, Стенсил принялся тянуть веревку. Это заняло у него минут десять. Наконец появился Профейн и повис, высунув нос над краем крыши.
– В чем дело? – спросил Стенсил.
– Ты забыл сказать, что я должен сделать, когда доберусь до окна. – Стенсил смотрел на Профейна, потеряв дар речи. – А… Ты имеешь в виду, что я должен открыть тебе дверь…
– И запереть ее, когда будешь вылезать обратно, – докончили оба одновременно.
Профейн отдал честь.
– Поехали.
Стенсил опять спустил его вниз. Профейн поводился у окна.
– Эй, Стенсил, – позвал он. – Окно не открывается. Стенсил пустил пару витков вокруг антенны и закрепил морским узлом.
– Разбей его, – процедил он сквозь стиснутые зубы.
Внезапно еще одна полицейская машина, завывая сиреной и сверкая крутящейся мигалкой, пронеслась по парку. Стенсил нырнул за низенькое ограждение крыши. Машина удалялась. Он ждал, пока она не укатила куда-то к центру и ее не стало слышно. Выждал еще минуту с небольшим. Затем осторожно поднялся и посмотрел, как там Профейн.
Профейн опять висел горизонтально. Голову он накрыл своей замшевой курткой и не подавал признаков жизни.
– Ты что делаешь? – спросил Стенсил.
– Прячусь, – ответил Профейн. – Разверни меня. Стенсил потянул веревку; голова Профейна медленно отвернулась от стены здания. А когда у стены оказались ноги, Профейн, уставившись вниз, словно горгулья, лягнул окно, разорвав ночную тишину оглушительным звоном.
– Теперь обратно.
Он дотянулся до окна, влез внутрь и отпер дверь для Стенсила. Стенсил, не теряя времени, рванул через анфиладу комнат в музей Эйгенвэлью, взломал ящик и стремительно сунул в карман плаща зубной протез, сделанный из разных металлов. Из другой комнаты донесся звон бьющегося стекла.
– Что за черт?
Профейн спокойно осматривался.
– Одно разбитое стекло – это банально, – объяснил он, – потому что смахивает на ограбление. Так что я расколотил еще парочку, вот и все; зато теперь выглядит не так подозрительно.
Выбрались на улицу и невозмутимо
Уйдя в глубину вытянутого прямоугольника парковой территории, они нашли у ручья подходящий камень. Стенсил уселся и вытащил зубы.
– Добыча, – объявил он.
– Возьми ее себе. Зачем мне лишние зубы? – Особенно такие; куда более омертвевшие, чем полуживые костяшки у Профейна во рту.
– Ты вел себя благородно, Профейн. И очень помог Стенсилу.
– Да, – согласился Профейн.
Часть луны исчезла за тучей. Зубы, лежавшие на грязном камне, скалились своему отражению в воде.
Вокруг рос чахлый кустарник, в котором била ключом самая разнообразная жизнь.
– Тебя зовут Нил? – спросил мужской голос.
– Да.
– Я видел твое сообщение. В третьей кабинке мужского туалета на станции «Управление порта».
Ого, подумал Профейн. Да это легавый, как пить дать.
– И изображение твоего полового органа. В натуральную величину.
– Больше трахания в задницу, – сказал Нил, – мне нравится только одно. Я просто обожаю вытаптывать из умников-легавых жидкое дерьмо.
И затем послышался мягкий тяжелый удар, сопровождаемый падением в кусты тела в штатском.
– Какой сегодня день? – спросил кто-то. – Скажите, какой сегодня день?
Неподалеку что-то произошло; возможно, атмосферное возмущение. Однако луна засияла ярче. Казалось, что предметы и тени в парке умножились; теплый белый цвет, теплый черный цвет.
Мимо, распевая, прошествовала банда малолетних правонарушителей.
– Посмотрите на луну, – воззвал один из них.
По ручью плыл использованный кондом. Девушка, сложением напоминавшая водителя мусоровоза, трусила за презервативом, опустив голову и волоча за собой мокрый лифчик.
Походный будильник где-то отбил семь.
– Вторник сегодня, – сонно сказал старческий голос. Была суббота.
Ночной парк, почти безлюдный и холодный, казался густонаселенным и теплым, как в самый полдень. Ручей странно потрескивал и позвякивал, как канделябр в гостиной, где отопление отключили внезапно и навсегда. Луна сияла просто ослепительно.
– Как тихо, – сказал Стенсил.
– Тихо. Как в метро в пять вечера.
– Нет. Здесь вообще ничего не происходит.
– Слушай, какой нынче год?
– Тысяча девятьсот тринадцатый, – ответил Стенсил.
– Почему бы и нет? – сказал Профейн.
Глава четырнадцатая
Влюбленная V.
I
Часы на здании Северного вокзала показывали 11:17, а значит, на пять минут отставали от парижского времени, на четыре минуты опережали время бельгийских железных дорог и на пятьдесят шесть минут отставали от среднеевропейского времени. Для Мелани, которая забыла взять в дорогу часы (как забыла и все остальное), положение стрелок не имело ровным счетом никакого значения. Она старалась не отстать от похожего на алжирца носильщика, который легко тащил на плече ее вышитую дорожную сумку, улыбался и перекидывался шутками с таможенниками, медленно доходящими до белого каления под натиском осаждавшей их толпы английских туристов.