V.
Шрифт:
А Рэйчел теперь думала только о том, как удержать его; почувствовать, как это пивное брюшко наваливается на груди, которым не нужен бюстгальтер, – и уже строила планы, как заставить его сбросить вес, заниматься физкультурой…
Так и застал их пришедший МакКлинтик: они замерли в объятиях друг друга, и лишь время от времени, чуть покачнувшись, они переступали с ноги на ногу, чтобы восстановить равновесие. Подземный гараж в качестве танцзала. Так танцуют во всех городах мира.
Когда из «бьюика» вышла Паола, Рэйчел все пеняла. Девушки сошлись, улыбнулись и разошлись, обменявшись одинаково смущенными взглядами, которые означали, что отныне их пути не пересекутся.
– На твоей кровати спит Руни, – только
– Профейн, Профейн, – рассмеялась Рэйчел, заводя «бьюик», – милый, тут целая толпа тех, за кем надо присматривать.
IV
Уинсам во сне выпал из окна и, проснувшись, удивился, как это раньше не пришло ему в голову. Семь этажей отделяли окно спальни Рэйчел от двора, где творились только всякие непотребства: на свалке домашнего мусора и банок из-под пива блевали пьяные и вопили по ночам кошки. Его труп достойно увенчает это место.
Он встал, открыл окно, перекинул ногу через подоконник и прислушался. Где-то на Бродвее хихикали какие-то вертихвостки. Безработный музыкант дудел на тромбоне. Над улицей летел рок-н-ролл:
О, юная богиня, Не говори мне «нет». Мы погуляем в парке, Как станет вечереть. Позволь мне быть с тобою, Твоим Ромео стать…Посвящается головам, смахивающим на утиные гузки, и узким юбкам улицы, готовым лопнуть по швам. Полицейские получают язву, а сотрудники Департамента по делам молодежи – высокооплачиваемую работу.
А почему бы не прыгнуть? Становится все жарче. А брякнешься на щербатый двор – и никакого августа.
– Внимание, друзья, – произнес Уинсам. – Я обращаюсь к нашей Шальной Братве с шалой речью. И к тем, кто ширинку не успевает застегивать, и к тем, кто будет хранить верность партнеру до наступления менопаузы или прихода Великого Климакса. Блудливые и однолюбы, совы и жаворонки, домоседы и любители прогулок, – нет среди нас человека, в которого можно ткнуть пальцем и назвать нормальным. Армяно-ирландский еврей Фергус Миксолидиец берет деньги у фонда, названного в честь человека, который потратил миллионы, пытаясь доказать, что миром правят тринадцать евреев. Фергус не видит в этом ничего дурного. Эстер Харвитц платит за то, чтобы перекроить данное ей от рождения тело, а потом по уши влюбляется в человека, который ее изувечил. Эстер не видит в этом ничего дурного. Рауль может написать для телевидения затейливый и хитроумный сценарий, который примет самый придирчивый продюсер, а зрители все равно поймут, о чем идет речь. Но Рауль удовлетворяется вестернами и детективами. Слэб обладает острым взглядом художника, хорошей техникой живописи и может, если угодно, вкладывать в картины «душу». А посвящает себя «Датским сырам». У певца Мелвина нет таланта. По иронии судьбы он интересуется социальными проблемами больше, чем вся прочая Братва вместе взятая. Но все бросает на полпути. Мафия Уинсам достаточно умна, чтобы придумать мир, но слишком глупа, чтобы отказаться в нем жить. Всякий раз обнаружив, что реальный мир не совпадает с вымышленным, она тратит массу эмоций и сексуальной энергии на согласование миров, но никогда не добивается успеха. Я мог бы продолжать и дальше. Всякий, кто живет в столь очевидно больной субкультуре, не имеет права называться нормальным. Единственным нормальным действием будет то, что сейчас собираюсь совершить я, а именно:
С этими словами Уинсам поправил галстук и приготовился прыгать.
– Слушай, – сказал появившийся из кухни Хряк Бодайн, – разве ты не знаешь, что жизнь – это самое прекрасное, что у тебя есть?
– Это я уже слышал, – ответил Уинсам и прыгнул. Но он забыл о пожарной лестнице тремя футами ниже. К тому моменту как он поднялся и перенес ногу через перила, Хряк успел выскочить в окно. Уинсам уже второй раз пытался упасть, когда Хряк поймал его за ремень.
– Да погоди ты, – крикнул Хряк.
Писавший во дворе пьянчужка глянул вверх и заорал, созывая всех на просмотр самоубийства. В домах вспыхнул свет, открылись окна, и у Хряка с Уинсамом появилась аудитория. Уинсам висел, сложившись как перочинный нож, безмятежно взирал на пьянчужку и поливал его отборной бранью.
– Может, отпустишь, – немного погодя предложил он Хряку. – Руки еще не устали?
Хряк признался, что да, устали.
– Кстати, – добавил он, – я тебе не рассказывал про упаковщика коки, пьяного кокни и сладкие соки?
Уинсама разобрал смех, и Хряк мощным рывком перевалил его через низенькие перила на площадку пожарной лестницы.
– Так нечестно, – заявил Уинсам отдувавшемуся Хряку. Вырвался и помчался вниз по лестнице. Хряк, сопя как кофеварка-эспрессо с поврежденным клапаном, последовал за ним секундой позже, Он поймал Уинсама двумя этажами ниже; Уинсам стоял на перилах, зажав пальцами нос. Хряк перекинул Руни через плечо и угрюмо потащил по пожарной лестнице вверх. Уинсам вывернулся и сбежал еще на этаж вниз.
– Сойдет, – крикнул он. – Целых четыре этажа. Высота нормальная.
Во дворе любитель рок-н-ролла вновь врубил радио. «Не будь жестокой», запел Элвис Пресли, создавая музыкальный фон сцене. До Хряка донесся приближавшийся вой полицейских сирен.
Они продолжали бегать вверх и вниз, то и дело выскакивая на пожарную лестницу. Через некоторое время у обоих закружились головы, и оба стали глупо хихикать. Зрители подбадривали их криками. В Нью-Йорке происходит так мало интересных событий. Полицейские с сетями, прожекторами и лестницами вломились во двор.
В конце концов Хряк зажал Уинсама на первой площадке пожарной лестницы – на высоте примерно в пол-этажа над землей. К этому времени легавые успели растянуть сеть.
– Все еще хочешь прыгать? – спросил Хряк.
– Да, – сказал Уинсам.
– Валяй, – разрешил Хряк.
Уинсам прыгнул ласточкой, рассчитывая приземлиться на голову. Разумеется, угодил в сеть. Подскочил, вялой куклой плюхнулся обратно, после чего на него легко надели смирительную рубашку и повезли в Белльвью.
Хряк вдруг вспомнил, что он уже восемь месяцев в самоволке, сообразил, что легавых можно рассматривать как своего рода сухопутный береговой патруль, развернулся и стремительно вскарабкался по пожарной лестнице к окну Рэйчел, вынудив добропорядочных граждан тушить свет и слушать Элвиса Пресли. Забравшись в квартиру, он решил надеть старое платье Рэйчел, повязать платок и говорить фальцетом, если легавым вздумается подняться для выяснения обстоятельств. Тогда они в тупости своей обязательно примут его за женщину.
V
В Айдл-уайлде толстая трехлетняя девочка, сидя на усыпанном перхотью плече отца, дожидалась разрешения запрыгать по бетонированной дорожке к самолету, выполнявшему рейс Майами – Гавана – Сан-Хуан, и брезгливо посматривала через полуопущенные веки на толпу родственников, собравшихся на проводы. «Кукарачита, – сюсюкали родственники, – до встречи, пока».
В предотлетные часы аэропорт был переполнен. Передав по радио сообщение для Эстер, Рэйчел наугад рыскала в толпе, надеясь найти скрывшуюся подругу. В конце концов остановилась рядом с Профейном у ограждения.