В зеркале сатиры
Шрифт:
— Опыт, — заметил Огнецвет.
— Закалка, — возразил Сербин и пустился в пространные рассуждения: — Когда родится человек, так его хоть под микроскоп — чист, как ангелочек. А подрастает юноша, смотришь, берет уже. Почему берет? Подучили человека, закалили организм. Ты когда-нибудь интересовался, сосед, как готовят спортсмена к зимним заплывам? Сначала его заставляют обтираться мокрым полотенцем, обливаться холодной водой. И только потом устраивают ледяную купель. К воде надо привыкнуть, иначе можно захлебнуться.
— Что ж, уважаемый, значит, того гуся я сперва должен с ложечки кормить? Морока!
— Можно и без мороки. Но опять-таки с умом. Вот пришел ты к начальнику и десятку в руку суешь. Что получится? Возмутится начальник: «Вы что, подкупить меня хотите? Вон отсюда!» Да еще свидетелей позовет, в милицию позвонит. Подкатит авто такое, знаешь, с красными полосками по бокам — «Раковая шейка». Я бы на месте правительства вообще запретил их выпускать. Малокомфортабельная машина.
— Видел тот транспорт. Приходилось.
— Тем более. А ты действуй не как крохобор. Приди и кабинет к служебному лицу, сверток оставь и, ни слова не говоря, уходи. Заметь: ни слова не говоря! Развертывает лицо «Советскую культуру» за прошлый год и видит деньги. Ужасно много денег! Что делать? Лицо сует сверток в ящик и сидит с открытым ртом, будто выброшенный на берег окунь. Мне рассказал один знакомый дантист, что такое состояние шоком называется. Но вот рабочий день кончился, контора опустела, шок прошел. Лицо закрывает дверь на защелку, достает сверток и начинает считать.
— Тысяча? Две?
— Десять тысяч, как одна копеечка. По-старому — сто! Куда девать такую прорву денег? Отправить прокурору, вызывать ОБХСС? А кто, собственно говоря, эти деньги видел? Никто, кроме этого ужасного смешного человека, который оставил сверток и ушел. И ведь неизвестно, что ему нужно. Наверное, пустяк какой-нибудь… Так рассуждает служебное лицо и запихивает твои денежки в портфель. А наутро хозяин уже ты. И можешь взять в руки бразды правления.
— Ловко!
— Главное, как говорил мой дядя, — никакого шаблона! С одним — одно, с другим — другое.
— А вы, уважаемый, ту дядькину науку крепко затвердили. Кажись, она посредничеством зовется. И присуждают за то от семи до пятнадцати. С прицепом: после отсидки высылка полагается…
— Если бы знал дядя, какую он упустил возможность! — захохотал Сербин, но вдруг стер улыбку с лица, подозрительно спросил: — А ты что, Уголовный кодекс в обеденные перерывы зубришь?
— В глаза не видел я того кодекса. Лектор один балакал…
— Плоды просвещения, значит. Ну, ладно. Пойду-ка я побреюсь, пока гостя нет.
И Сербин ушел. А вскоре пришла Надя, принесла ужин.
— Куда
— Сюда, дочка, — ответил Огнецвет и очистил стол. — Тарелки и бутылки на стол ставь, а чарки мы и в руках подержим.
— И что за привычка у мужчин! — вздохнула Надя, расставляя посуду. — Чуть что — сразу за рюмку, а то и за стакан. Охота вам горечь эту хлестать!
— Нужда заставляет, дочка. Для дела требуется.
— А вы не пейте. Сходите лучше в музей.
— Про те музеи я уже информирован.
— Ну, тогда в театр или кино. А то, хотите, я вас с хорошими людьми познакомлю? Вот рядом профессор живет. Так интересно про планеты разные рассказывает! А еще есть инженер, новый причал у нас на Унже строит… Хотя нет, с инженером познакомить не могу.
— Почему?
— Инженер — женщина.
— Ну вот, бачишь, какое кино получается? Чуть не навела старика на грех… И чего ты, дочка, хлопочешь так? Ведь есть у меня тут друг-приятель.
Надя немного замялась, потом нерешительно произнесла;
— Этот сосед ваш, Сербин, очень противный! Не якшайтесь с ним.
— Рад бы, да нужда по пятам идет и в спину подталкивает. Нужда, дочка…
Договорить они не успели: вошел Сербин.
— К брадобрею очередь, как за холодильниками. Плюнул я и ушел, — сказал он. Потом посмотрел на часы и обратился к Наде: — А работаете вы с опережением графика.
— Когда горячее приносить? — спросила Надя.
— Ждите моего сигнала, крошка. Думаю, дойдет дело и до горячего. Как полагаешь, знатный представитель великого колхозного крестьянства?
— Дойдет, непременно дойдет! — ответил Огнецвет. И многозначительно добавил: — Дело такое, что без горячего неможно!
ОБРУЧАЛЬНОЕ КОЛЕЧКО
Рассказ Семиструнной гитары
Я принадлежу Екатерине Павловне Кравцовой. День-деньской вишу на гвоздике и пыль собираю. А работаю по вечерам. Особенно когда гости у нас. Вот и когда пришел Кузьма Лукич Лупаков, я была в руках у хозяйки. Она не спеша перебирала струны и напевала:
— Гитара милая, звени, звени…
Сыграй, цыганка, что-нибудь такое,
Чтоб я забыл отравленные дни,
Не знавшие ни счастья, ни покоя…
Помню, гость коньяку выпил, у него было прекрасное настроение.
— Хоть и грустные песни поешь, Катерина, а все хорошо. Настоящая в них грусть, отечественного происхождения. Не чета иностранщине. А эти вуги-буги не одобряют. Теперь вот еще какой-то эдисон появился.