В зеркалах
Шрифт:
— Вы тот самый, что интересуется лифтами?
— Ага, — засмеялся Рейнхарт, — тот самый.
— А где та крыша мира? В Альпах или еще где?
Рейнхарт опять засмеялся, нашаривая в кармане сигареты.
— В Альпах? — сказал он. — Еще чего!
— А где ж тогда? Ох, заливаете, братец. С самого начала. Я так и знала, что заливаете, а потом подумала, может, и верно, вы какой-нибудь иностранец и никогда лифтов не видали. Я полночи про это думала.
— Я пошутил, —
— В каких горах? — спросила девушка. — Я, например, из Западной Виргинии.
— Вот в тех же самых горах.
— Ну ясно, вы меня морочите, я же по выговору слышу, что вы не из наших мест. Не с тех гор, откуда я.
— Я из Пенсильвании. Там те же самые горы.
— Черта с два, — подумав, сказала девушка.
— Они такие же высокие, — настаивал Рейнхарт. — Замечательные горы. Там есть городок в трех милях оттуда, где я родился, он называется Маунтен-Хоум [29] .
29
Mountain Home (англ.) — горный дом.
— Маунтен-Хоум, — повторила девушка и грустно поглядела на канаву. — Хорошо называется город.
— И город хороший. Курорт.
— А у вас машины нету? — вдруг спросила девушка.
— Нету, — сказал Рейнхарт. — Я тоже жду автобуса.
— Ах, черт, — сказала девушка. — Значит, нету?
— Увы.
По серой дороге подкатил зеленый с белым автобус, сделал разворот и остановился перед ними. Дверцы распахнулись, шофер поглядел на них сонными глазами.
— До Елисейских Полей, — вяло сказал он.
Они вошли, Джеральдина села у окна.
Садясь рядом, Рейнхарт внезапно ощутил острое желание, от которого напряглись все мышцы, пересохло в горле и тело заломило, как от страшной усталости. Вот, значит, чего лишил его этот окаянный год, подумал он и закрыл глаза. Господи помилуй, без чего только не обходишься и даже не замечаешь этого.
— Видно, вы здорово вымотались, — сказала девушка, глядя на его отражение в сереющем стекле; она старалась не поворачиваться к нему правой стороной лица, где были шрамы.
— Нет, — сказал Рейнхарт. — Просто закружилась голова.
— А вы кто? — спросила Джеральдина. — Вы не инженер, нет? Я вас за инженера приняла.
— Я не инженер, — сказал он, откинув голову на спинку сиденья. Сейчас на него и в самом деле навалилась усталость; надо попросить Фарли, чтобы Алеша к нему не приставал, когда он пытается уснуть. — Я эстет. Но я перевоспитываюсь.
— Вы, случайно, не
— Я из Миссии живой благодати, — ответил Рейнхарт. — Я алкаш.
— Ну, это еще ничего. Вас мылом вытрезвляют, да?
— Они мне вычищают душу.
— Вы, наверно, университет кончали?
— Да, — сказал Рейнхарт, повернув к ней голову.
Рядом на спинке сиденья лежала ее рука, красная, в ссадинах, с распухшими суставами пальцев. От нее пахло мылом М. Т. Бингемона. Джеральдина быстро убрала руку и отвернулась к окну.
— Мыло проклятое, — сказала она. — Все руки разъело.
— Не заметил, — сказал Рейнхарт. — Я вашей рукой любовался. Ей-богу.
— Ха, — сказала Джеральдина, положила руку обратно и крепко стиснула спинку сиденья. — Ну, любуйтесь на здоровье… Понимаете, — немного погодя заговорила она, и лицо ее приняло сосредоточенное выражение, — раньше мне никогда не приходилось работать на фабрике. А вот после аварии пришлось. — Она быстро и весьма драматично повернулась и вскинула голову, представляя ему на обозрение свои рубцы.
— Как же это вышло? — спросил Рейнхарт.
— А вот как. — Джеральдина сдвинула брови. — Это было в Голливуде. Мы мчались на гоночной машине, я и один мой приятель-киноактер…
— Джеймс Дин?
Она молчала, глядя на него злыми глазами. Потом улыбнулась:
— Вам к центру?
— Так точно.
— Тогда нам здесь пересадка. Это Елисейские Поля. Нам надо пересесть на автобус до Декатур-стрит.
Они вышли из полупустого автобуса и молча зашагали по мокрому от росы зеленому островку. Солнце уже взошло и пригревало траву.
— Вы сразу догадались, что я все выдумала?
— Откуда же мне знать, выдумываете вы или нет? Вы простите, что я вас перебил. Это было интересно.
— Даже очень, — сказала Джеральдина.
— То, что на самом деле случилось?
— Нет, — сказала Джеральдина. — То, пожалуй, нет.
— О’кей.
Они вошли под навес, где торговали бананами; на мостовой у тротуара тлели кучки побуревшей кожуры, над ними вились струйки черного дыма, сладковато пахнувшего бананами.
— А что вы делали, пока не стали перевоспитываться?
— Я-то? — переспросил Рейнхарт. — Я играл.
— Играли? — засмеялась Джеральдина. — На скачках, что ли?
— Музыку, — сказал Рейнхарт, удивляясь, что произносит это слово вслух. — Я был в некотором роде музыкантом.
— Ух ты, — сказала Джеральдина. — Значит, на рояле.
— На рояле, — отозвался Рейнхарт. — И на рояле, и на прочей дьявольщине. Главным образом на кларнете.