В высших сферах

Хейли Артур

– Это уж точно. Но в конечном итоге, когда всем станет ясна необходимость и неотложность такого шага, это уже не будет иметь никакого значения, – в голосе Хаудена опять зазвучали вкрадчивые нотки. – Я знаю, что первым вашим порывом, Адриан, было выступить против этого плана, и мы все испытываем к вам за это уважение. Но мне также думается, что если вы считаете необходимым оставаться в оппозиции, то нам придется расстаться – в политическом смысле.

– Не вижу в этом никакой надобности, – высокомерно ответил Несбитсон.

– Я тоже, – согласился Хауден. – Особенно с учетом того, что на посту

генерал-губернатора вы сможете куда больше сделать для страны, чем в политических джунглях.

– Ну, – протянул Несбитсон, с пристальным вниманием разглядывая свои руки, – если смотреть с такой точки зрения…

"Как все просто, – подумал Хауден. – Имей только власть раздавать посулы, одаривать должностями – и получишь почти все, что лежит в пределах досягаемости”. Вслух же он сказал:

– Так что, если вы согласны, я бы хотел как можно скорее уведомить королеву. Уверен, что такая новость ее величество порадует.

Адриан Несбитсон склонил голову в преисполненном достоинства поклоне:

– Как пожелаете, премьер-министр. Они поднялись на ноги и обменялись торжественным рукопожатием.

– Рад, очень рад, – заявил Джеймс Хауден. И добавил уже неофициальным тоном:

– О вашем назначении генерал-губернатором будет объявлено в июне. А до тех пор по крайней мере вы останетесь в составе кабинета, ваше участие в предвыборной кампании вместе с нами будет иметь огромное значение.

Премьер-министр подводил итоги их беседы, не оставляя места для каких-либо неясностей по поводу того, о чем они договорились. Так что у Адриана Несбитсона не будет ни шансов бежать из правительства, ни возможности критиковать союзный акт. Нет, Несбитсон будет бороться на выборах заодно со всей партией – поддерживая ее, одобряя ее действия, разделяя за них всю ответственность…

Джеймс Хауден помолчал, ожидая возражений. Таковых не последовало.

Уже минуту-другую гул двигателей звучал по-другому. Лайнер начал плавное снижение, и снежный покров далеко под ними сменился бурыми и зелеными лоскутами земли. Телефонный аппарат мелодично звякнул, и премьер-министр поднял трубку.

Командир корабля Гэлбрейт объявил:

– Через десять минут совершим посадку в Вашингтоне, сэр. Меня просили передать вам, что президент находится на пути в аэропорт.

Глава 4

После взлета лайнера с премьер-министром на борту Брайан Ричардсон предложил Милли подвезти ее на своем “ягуаре”. На протяжении почти всего пути из аэропорта Аплэндс в Оттаву он хранил молчание, на лице застыло мрачное выражение, все тело было напряжено от злости. “Ягуар”, с которым он обычно обращался с нежной любовью, сейчас Брайан вел так, словно автомобиль был повинен в импровизированной пресс-конференции на взлетной полосе. Ему, может быть, даже более, чем другим, уже в эти минуты была видна неискренность и слабость заявления Джеймса Хаудена по поводу иммиграции и Анри Дюваля – каким оно появится в печати. “Хуже того, – раздраженно думал Ричардсон, – правительство в лице премьер-министра заняло позицию, с которой ему будет крайне трудно отступать”.

Милли раз-другой бросала искоса взгляды на своего спутника, но, понимая, что

сейчас творится у него на душе, заговаривать не стала. Но уже почти у городской черты после одного особенно варварского поворота она дотронулась до рукава Ричардсона. Слова были не нужны.

Он сбросил скорость, обернулся к ней и неожиданно улыбнулся.

– Простите, Милли. Срываю злость.

– Да, я понимаю. – Вопросы репортеров в аэропорту также подействовали ей на нервы, особенно потому, что ей было известно, в какие невидимые тиски попал Джеймс Хауден.

– А я бы сейчас выпил рюмочку, – сказал Ричардсон. – Может, заглянем к вам?

– Давайте, – согласилась она.

Близился полдень, и Милли час-другой могла не возвращаться на службу. По мосту Данбэр они пересекли реку Ридо и повернули на запад по шоссе королевы Елизаветы в направлении города. Ярко светившее утром солнце спряталось в низких зловещих облаках, и день постепенно окрашивался в скучный серый цвет, сливаясь с унылой окраской каменных зданий. Ветер завывал резкими порывами, вздымая волны жидкой грязи, опавших листьев и клочков бумаги, свистел в сточных канавах и меж выросших за неделю снежных сугробов, сейчас оплывших безобразной слякотью, черной от сажи. Пешеходы спешили, пряча головы в поднятые воротники пальто, цепляясь за шляпы и держась поближе к стенам домов. Хотя в “ягуаре” было тепло, Милли пробирал озноб. Для нее наступило то время года, когда она не могла дождаться весны, а зиме, казалось, не будет конца.

Оставив “ягуар” на стоянке у дома, где жила Милли, они вместе поднялись на лифте в ее квартиру. Милли по привычке сразу же принялась смешивать коктейли. Брайан Ричардсон легко обнял ее за плечи и скользнул быстрым поцелуем по щеке. Какое-то мгновение он смотрел ей прямо в глаза, потом внезапно отвернулся. Его собственные чувства в этот момент напугали Брайана – словно он очутился в ином макрокосмосе, бескрайнем фантастическом просторе из сновидений… Нарочито деловитым тоном он предложил:

– Давайте-ка я займусь напитками. Бар – все же мужское дело.

Он взял у нее стаканы и плеснул в них джина, разрезал лимон и выжал по половинке в каждый стакан. Добавил кубики льда, ловко открыл бутылку тоника и точно поровну разлил ее содержимое. Все у него получалось просто и умело, и Милли подумала: “Как же чудесно делать даже такие нехитрые вещи вместе с тем, кто для тебя действительно что-то значит”.

Милли села на кушетку, отхлебнула из стакана и уютно откинула голову на подушки, наслаждаясь желанной роскошью отдыха среди рабочего дня. Ей казалось, что она сумела похитить у времени эти чудесные мгновения. Распрямляя тело, она протянула обтянутые тончайшим нейлоном ноги, сбросив туфли и скользя подошвами по ковру.

Ричардсон с замкнутым, насупленным лицом мерил шагами небольшую уютную гостиную, яростно тиская стакан в ладони.

– Ничего не понимаю, Милли, – вырвалось у него. – Я просто ничего не понимаю. Почему шеф ведет себя так, как никогда прежде? Почему он – подумать только! – вступается за Харви Уоррендера? Шеф же сам не верит в то, что творит, и сегодня все это видели. В чем же причина? Почему он так поступает? Почему? Почему?

– О Брайан, – взмолилась Милли, – забудем про все это хотя бы на минуту!