В Венеции
Шрифт:
— Конечно, нет. А что это за сверток она взяла у тебя?
— Она его оставила мне на сохранение, когда торопилась на Лидо… Я вижу, она тебе не нравится. А ты слышал, как она говорила о Джакопо и о последнем убийстве? Наверно, ты согласен со мною, относительно этого злодея. Ну, хочешь, я тебя провожу к заключенному?
— Да, идем.
— Я вижу, Карло, что твоя честность возмущается злодейством этого убийцы. Мне часто приходилось слышать, что Сенат держит его на жалованьи. Говорят, что он ловчее всех в убийстве, и что
— И вы все верите, что у Сената такая чуткая совесть? — спросил браво глухим голосом, выходя в коридор следом за девушкой.
Джессина вернулась и вынула из шкафа маленькую коробочку.
— Вот ключ, Карло, — сказала она, показывая один из ключей в большой связке. — Сейчас я одна осталась здесь сторожить заключенных. Мы добились, по крайней мере, этого, а со временем сделаем и больше.
Браво заставил себя улыбнуться, чтобы показать девушке, насколько он ценил ее заботы.
Глава XIX
Джельсомина вела Джакопо по сводчатым галлереям и темным коридорам. Она остановилась на минуту, входя в низкую, узкую галлерею с окнами по обеим сторонам.
— Карло, — спросила она, — ты ожидал меня встретить, как всегда, у входа с канала?
— Я не вошел бы в тюрьму, если бы не встретил тебя, потому что я не хочу, чтобы меня видели. Но я вспомнил о том, что твоя мать может задержать тебя, и переехал через канал.
— Нет, здоровье мамы без перемены. А ты замечаешь, что мы идем по другой дороге? Ты хорошо знаешь расположение дворца и тюрьмы Карло?
— Больше, чем бы я этого желал, милая Джельсомина. Но зачем ты меня об этом расспрашиваешь? Мысли мои заняты совсем другим.
Девушка ничего не ответила, но обычно бледные щеки ее стали еще бледней. Браво, привыкший к ее молчаливости, не обратил на это внимания. Он быстро взглянул в окно: перед его глазами тянулся темный, узкий канал, дальше виднелся выход к набережной и к порту.
— Джельсомина! — воскликнул он, невольно отшатнувшись. — Мы на Мосту Вздохов?
— Да, Карло. Ты никогда не проходил по нем?
— Нет, никогда. Хотя я и часто думал, что мне когда-нибудь придется его перейти, но никогда не предполагал, что пойду я здесь с таким провожатым.
— Ну, со мной этот мост для тебя не страшен, и, хотя здесь ходят только сторожа и осужденные, со мной ты можешь пройти безопасно. Мне доверили от него ключ и указали все закоулки, ведущие к нему.
— А не правда ли, странно, что Совет разрешил мне посещать тюрьму без особого надзора, а только с тобой?
— Я лично не нахожу в этом ничего странного, но на самом деле это не разрешается всем. Даже говорят, будто немногие из ступивших на этот мост возвращаются обратно, а между тем, ты меня не спрашиваешь, почему мы идем через него.
Браво недоверчиво посмотрел на свою спутницу,
— Так как ты хочешь, чтобы я полюбопытствовал? — промолвил он. — Скажи мне, почему ты меня привела сюда, и, особенно, почему ты здесь остановилась?
— Не забудь, что теперь дело идет к лету, Карло, — сказала девушка тихо, — и что мы напрасно бы его искали в подземных тюрьмах…
— Я тебя понимаю… Идем!
Джельсомина была попрежнему грустна, разделяя горе своего спутника. Пройдя несколько лестниц и множество коридоров, они остановились у одной двери. В то время, как девушка отыскивала ключ, Джакопо с трудом вдыхал горячий, удушливый воздух.
— Мне обещали, что этого больше не будет, — промолвил он, — но эти воплощенные дьяволы забывают свои обещания.
— Карло! Помни, что мы во Дворце дожей, — сказала ему Джельсомина, оглядываясь назад.
— Я хорошо помню все, что касается республики.
— Будь терпелив, милый Карло, всему бывает конец.
— Ты права, — ответил он, — и, может быть, раньше, чем ты рассчитываешь. Но все равно, отвори дверь.
Джельсомина повиновалась, и они вошли.
— Отец, — воскликнул браво, бросаясь к соломенному тюфяку, разостланному на полу.
Худой и истощенный старик поднялся, услышав это слово, и горящими глазами смотрел на Джакопо и Джельсомину.
— Ты не заболел, отец, от быстрой перемены, и вид у тебя лучше, чем в том сыром подвале.
— Ничего. Мне здесь хорошо, — ответил заключенный, — здесь есть свет, хотя, пожалуй, его слишком много… Ты не можешь представить, дитя мое, как приятно видеть день после такой длинной, длинной ночи. Что ты мне скажешь нового, сынок? Расскажи мне о матери…
Браво опустил голову.
— Она счастлива, насколько это для нее возможно без тебя.
— Вспоминает ли она меня?
— Конечно, отец.
— А что сестра? Ты о ней ничего не говоришь, сынок. Перестала ли она напрасно считать себя причиной моих страданий?
— Ей тоже хорошо, отец. Она перестала страдать… о тебе, — ответил Джакопо, едва удерживаясь от слез.
Последовала большая пауза, в течение которой отец, казалось, вспоминал прошлое, а сын рад был не слышать больше вопросов: мать и сестра, о которых расспрашивал старик, давно уже умерли, став жертвой горя. Старик задумчиво посмотрел на сына.
— Нельзя рассчитывать, чтобы сестра вышла замуж. Никому не охота породниться с семьей находящегося так давно в тюрьме.
— Она об этом не думает. Ей хорошо вместе с матерью.
— Да, этого республика не может ее лишить. Нет ли надежды, что вскоре мы будем все вместе? Как давно я не видел никого из семьи, кроме тебя!
Отец привлек к себе и поцеловал Джакопо.
— Есть ли у тебя хоть маленькая надежда на мое освобождение? — спросил старик. — Обещают ли сенаторы, что я на свободе увижу опять солнце?