В ущелье
Шрифт:
– Кому?
– Русским...
– Ещё что скажешь?
Новый звук долетел в ущелье, где-то в степи ударили в небольшой колокол: суббота была, звали ко всенощной. Солдат вынул трубку изо рта, замер, прислушался, а когда колокол крикнул третий раз - он, сняв картуз, истово перекрестился, говоря:
– Церквей здесь маловато...
И тотчас, взглянув через реку, сказал, словно завидуя:
– Ишь ты, дьяволы, не крестятся, сехта окаянная... серба!
Василий покосился на него, шевеля усами, разгладил их левою
– Нет, - тихо заговорил он, - я ни в каком месте не могу долго жить, всё мерещится, что лучше есть. У меня в сердце птица поёт - иди, иди!
– Это во всяком поёт, - угрюмо отозвался солдат.
Поочередно глядя на нас, Василий негромко засмеялся:
– Во всяком? А ведь это неладно! Ведь это значит - бездельники мы и норовим на готовое. Сами-то, значит, ничего того лучше, что есть, не можем сделать, а - подай нам!
Он смеялся, но глаза у него были грустные, и пальцы правой руки, лёжа на колене, шевелились судорожно, точно ловя что-то невидимое.
Солдат нахмурился, замычал; мне стало тревожно и жалко Василия, а он встал и, тихонько насвистывая, пошёл берегом вниз по течению реки.
– Голова у него - дурная!
– подмигивая вслед ему, забормотал солдат. Прямо - не в порядке голова, я это сразу увидал. Слова эти его против России - к чему они? Про Россию, брат, нельзя говорить что хочешь, от своего ума. Кто её знает, что есть Россия? Каждая губерния - своя душа. Это никому не известно, которая божья матерь ближе богу - Смоленская али Казанская...
Соскабливая щепкой жирную копоть со дна и боков чайника, он долго, точно жалуясь на что-то, ворчал под нос себе и вдруг насторожился, вытянул шею, вслушиваясь:
– Стой-ка...
Всё последующее было так же неожиданно, как вихрь в жаркий день, когда вдруг с края знойного неба налетит злою птицей чёрно-синяя туча и, обрушив на землю обильный ливень с градом, изобьёт всё, всё растопит в грязь.
С долины в ущелье шумно, со свистом и гамом, ввалилось человек двадцать рабочих; они вытянулись по тропе вдоль реки широкою, тёмной полосой, в руках передних тускло светились четвертные бутыли водки, почти у каждого за спиной висела котомка, некоторые несли на плечах мешки хлеба и харчей, двое надели на головы большие чёрные котлы, это придало им сходство с грибами.
– Полтора ведра, - крякнув, сообразил солдат, вставая на ноги.
– Полтора!
– повторил он и, высунув кончик языка, положил его на губу, приоткрыл рот. Лицо у него стало удивлённо-глупое, жадное, он замер, и с минуту стоял неподвижно, казалось, его чем-то ударило и вот он сейчас закричит.
Ущелье загудело, как бочка, когда на дно её падают тяжести; кто-то бил кулаком в пустое железное ведро, кто-то пронзительно свистел, металось эхо, заглушая шум реки.
Всё ближе к бараку подходили отрёпанные люди в тёмном, сером и красном, с засученными рукавами, многие без шапок,
Глухой, разноголосый говор сердито вливался в трубу ущелья, кто-то хвастливо и надорванно кричал:
– Нет, говорю, шалишь! Разве мы ведро, говорю, пота-крови сёдня пролили?
– Озеро!
– Нет, поставь-ка полтора!
– Полтора, - третий раз сказал солдат вкусно и с уважением; покачнулся вперёд, точно его толкнуло в шею, пошёл через реку наперерез людям и потерялся среди них.
У барака суетливо бегали плотники, собирая инструменты, мелькал белый старичок, ко мне подошёл Василий, сунув правую руку в карман, держа фуражку в левой.
– Здорово напьются, - сказал он, прищурив глаза.
– Эх, беда наша, водочка эта! Пьёшь?
– Нет.
– Слава богу. Не пьёшь - не пропадёшь...
С минуту он молчал, невесело смотрел на ту сторону, потом заговорил, не шевелясь, не глядя на меня:
– Глаза у тебя примечательные, парень! Знакомые глаза, видал я их где-то. Может, во сне, не знаю. Ты - откуда?
Когда я ответил, он туманно взглянул в лицо мне, отрицательно качнув головою.
– Не бывал в тех краях! Далёко!
– Сюда - ещё дальше.
– Откуда?
– От Курска.
Он усмехнулся.
– Я - не курский, - псковской. Это я при солдате сказал, что курский, так себе, нарочно. Не нравится мне солдат, не хочется правду ему говорить, этого он не стоит. И зовут меня - Павел, а не Василий. Павел Николаев Силантьев, сказано в пачпорте, - у меня и пачпорт есть... всё, как следует...
– Чего ты ходишь?
– Да... так как-то! Глядел-глядел, махнул рукой, а - ну вас! И пошёл, пером по ветру...
– Молчать! Я сам староста!
– грозно закричали у барака, и тотчас же стал слышен голос солдата:
– Какие они работники? Они - сехта, они всё песни поют. И снова кто-то орал:
– Обязался ты, старый чорт, к воскресенью кончить постройку?
– Побросать у них струмент в речку!..
– И начинается скандал, - равнодушно проговорил Силантьев, опускаясь на корточки пред углями костра.
Вокруг барака, чётко выделяясь на светлой его полосе, суетились, как на пожаре, тёмные фигуры, ломали что-то, трещало и шаркало по камню дерево, звонкий голос весело командовал:
– Тихо-о! Сейчас я всё налажу...
– Плотники - вертись живо! Дай сюда пилу...
Командовали трое: рыжебородый мужик в матросской фуфайке, высокий, сиплый, на тонких ногах; длинной рукою он держал старика в белом за шиворот, встряхивал его и с яростным наслаждением орал:
– А где у тебя нары, а? Готовы, а?
Очень заметен был молодой, широкоплечий парень в розовой рубахе, разорванной на спине от ворота до пояса; он совал в окно барака тесины, покрикивая звонко:
– Принимай' Настилай!