В тюрьме
Шрифт:
Об освобождении все еще не было речи. "Формальности, пустяки... говорил себе полковник Гвоздев.
– Это ничего, что я им наврал. Ну, арестуют человек двадцать, убедятся, что они ни при чем, и отпустят, а если кто и пострадает, то, значит, так суждено". И, шагая из угла в угол, как некогда его безымянный сосед, он размышлял, где найти валюты для "драпа" и как "драпануть" в Финляндию или Польшу. "Покамест разберутся, я уже за границей буду. Ау!.." А после проверки, когда в коридоре затихали шаги, он, кончая бутылку портвейна и чувствуя, как
Раза три его вызывал Яголковский, и однажды вызвал начальник Яголковского. Дело шло о недосмотрах в его показаниях. Как фамилия киевского судьи? Где живет барышня из цветочного магазина? Кто участвует в заговоре из чинов Воздушного флота?.. Полковник Гвоздев с готовностью делал поправки, пояснения и дополнения. Яголковский кивал головой, записывал и давал подписаться, а старший начальник, бритый и лысый пожилой человек в очках, спокойно спрашивал, уверен ли он, не напутал ли, не сделал ли невольной ошибки.
Был июль на исходе, стены дышали жаром, в цветнике вырос и распустился подсолнух, и полковник Гвоздев тревожился иногда: "А вдруг проверяют?" Он гнал эту мысль. Он зачитывался Конан Дойлем и старался не думать. Но теперь тревога возвращалась настойчиво и упорно. Однажды ночью он проснулся в поту. Он сел на койку и, затаив дыхание, стал ждать. Чего он ждал, он бы не сумел объяснить. Вокруг было тихо. Но никогда еще он не чувствовал себя таким беспомощным и всеми забытым. Когда-то, на Южном фронте, далеко, на красных тылах, у него захромала лошадь. Он отстал от полка и пешком побрел по дороге. Колыхалась необозримая, уже спелая, ярко-желтая рожь, да сильно пахло полынью. И не было никого. Он был беспомощен и заброшен. Так и теперь. И теперь даже хуже, гораздо хуже. Он попытался заснуть, но было душно. А в ушах раздавались выстрелы, предостерегая и угрожая.
В середине августа его пригласил на допрос старший начальник. На этот раз полковник Гвоздев шел бодро, почти уверенный, что не сегодня завтра освободят. Эта успокаивающая уверенность выросла в последние дни. Она выросла потому, что уже давно прогулка длилась не полчаса, а значительно больше, что ему поставили в камеру новую лампочку. Он нанизывал эти мелкие домашние признаки и делал из них утешительный вывод, - тот именно, которого страстно желал.
– Садитесь.
Полковник Гвоздев закурил и попробовал улыбнуться.
– Жарко сегодня, товарищ...
Начальник строго взглянул сквозь очки.
– Вы нам сказали неправду.
– То есть?.. То есть как это, товарищ?..
– Вы не знаете как?.. Вы говорили, что ручаетесь за каждое ваше слово. А вот, полюбуйтесь сами.
Он протянул ему справку. Справка сухо гласила, что бывший мировой судья гор. Киева, Александр Петрович Авдеев, скончался в 1917 году, в январе.
– Вы ведь его называли?
– Я... Нет... Да, кажется, называл...
– Ну-с?
Полковник
– Не понимаю... По чести и совести. Не понимаю, товарищ... Здесь какая-то ерунда.
– Именно ерунда...
– подтвердил начальник и порылся в столе.
– А вот еще документ.
Документ, доказывающий, что пароли "Синего Креста", сообщенные Гвоздевым, явно дуты.
– Ну-с?..
– Товарищ... Клянусь честью, товарищ!.. Что же это такое?.. Это черт знает что!..
– Да, черт знает что... Ну-с, а что вы скажете насчет гражданки Пальчевской?
Полковник Гвоздев внезапно вспомнил магазин на Кузнецком - влажный запах оранжереи, ирисы и магнолии и за причудливыми цветами смеющиеся глаза. Он побледнел и ничего не ответил.
– Я вас спрашиваю.
– Да, да, товарищ... Сейчас. Я утверждаю. Я продолжаю утверждать, что гражданка Пальчевская дважды приезжала в Берлин...
– Зачем?
– Для свидания... Для свидания со мной... По делу...
– Вы уверены?
– Совершенно уверен...
– Хорошо-с. Угодно очную ставку?..
– И, не ожидая согласия, начальник приказал в телефон: - Приведите Пальчевскую.
Теперь они оба молчали. Начальник, не торопясь, снял очки, дунул на них и начал старательно вытирать платком. Платок был клетчатый с красной каемкой. Полковник Гвоздев неподвижно сидел на стуле. Он понял, что попался с поличным. "Не выкрутиться... Погиб..." И он покорно и тупо ждал. Но когда он увидел худую женщину в поношенной юбке и давно забытое, теперь уже немолодое лицо, он последним остатком воли стряхнул наваждение.
– Софья Андреевна, не узнаете?
– Узнаю.
Она сказала это спокойно и посмотрела ему в глаза.
– Вы помните, что мы виделись с вами в Берлине в прошлом году?
– Я не ездила никогда в Берлин.
– Нет, вы ездили... Вы были два раза: в январе и в апреле.
– Вы ошиблись: я жила все время в Москве.
Он закашлялся. Потом отвернулся. Снова вспомнились причудливые цветы. И все-таки он сказал:
– Неправда.
Она пожала плечами. Начальник подал ему бумажку - удостоверение домового комитета. В бумажке значилось, что гражданка Софья Пальчевская состоит в Наркомпросе на службе и не выезжала пять лет из Москвы. Полковник Гвоздев смотрел на крупный, писарский почерк, и буквы прыгали, и стирались, и пропадали совсем. Как сквозь сон он услышал:
– Гражданка Пальчевская, я вас не стану более задерживать.
Начальник спрятал платок и зевнул. Дело "бывшего полковника Гвоздева" давно надоело ему. Дело было несложное. При возвращении в Россию ему обещали прощение - значит, надо простить. Обвиняемый врал - по глупости и из страха. Ложь окончательно вскрылась сегодня. Ну, и нечего волынку тянуть... Начальник помнил царские тюрьмы, Сибирь, этапы и Акатуй. "Вот такие нас и ссылали... А теперь трясутся и врут... И сколько лишних хлопот. Мразь".