В тупике
Шрифт:
— Из Вильно.
Он в Варшаве не сойдет. Ему предстоит еще долгая ночь пути до северной границы своей страны.
— Я и не знал, где мой приятель. Он исчез много месяцев назад. Однажды, случайно вышло, цирк проезжал через Тулузу… Вы Тулузу не знаете?
Немец там жил во время войны, в плену. Это было, вероятно, летом, потому что он запомнил одно: стояла нестерпимая жара.
— И кого же я встречаю в Тулузе? Бывшего хозяина константинопольского ресторана, где мы с Блини работали. Он русский, бывший капитан-кавалерист.
Батареи так
Приятно было вот так рассказывать, говорить что попало, покуривая сигареты, которые тоже меняли вкус на протяжении пути.
— И он как раз получил письмо от одного из своих друзей из Варшавы…
Владимиру хотелось рассказать все во всех подробностях, как старухи в своих бесконечных рассказах в точности перечисляют родственные связи каждого, о ком говорят.
— И вот ведь чудеса! Тот ведь до революции не был ни офицером, ни даже солдатом, собирался стать попом… И знаете что он сделал? Нанялся в швейцары в гостиницу «Европейская» в Варшаве… Надо вам сказать, он знает все европейские языки…
Сколько лет ему не приходилось болтать вот так, на русский манер! Ему было весело, он даже растрогался.
— И вот, кого же он вдруг видит в один прекрасный день? Моего друга Блини, в огромной американской машине, с каким-то человеком, который снял целые апартаменты в этой гостинице! Так я узнал в Тулузе, что мой Блини стал камердинером бельгийского финансиста и поехал с ним в Варшаву… Ну разве это не перст судьбы? И то, что я нашел мои полотняные брюки, — тоже судьба! Но этого вам не понять, а мне не хочется разъяснять…
Еще как хочется! Вся эта история казалась ему чудом. Но теперь заговорил уже поляк, взялся представить картину американской жизни.
— Ты по-английски-то говоришь? — спросил венгр.
— Нет! В нашем районе жили только поляки. И на заводе их было тысячи две…
Владимир с нежностью смотрел из окна на пригород с серыми домами и голыми ветвями деревьев и улыбался, ощущая в кармане рубашки оставшиеся четыре тысячи франков.
На нем был новый костюм, купленный в магазине готового платья, узковатый в плечах и весь мятый, оттого что ткань была хлопчатобумажной.
Все кругом уже спали. Просыпались, чтобы сходить в туалет или глотнуть пива. Венгр разлегся на полу между скамейками, подстелив газеты.
Владимир еще хотел рассказать самое удивительное: его так ведь и не нашли! Полиция, разумеется! В первое время он отпустил бороду, рыжеватую, вроде бы лопатой. Фотографию его напечатали многие газеты, но на этой единственной фотографии, которой они располагали, он был в офицерской форме и морской фуражке. Никто не узнал бы его в синем комбинезоне Он старательно встречался только с русскими В каждом городе были у него русские знакомые. Он почти не скрывался. К чему? Он ведь не чувствовал себя виноватым и поэтому не мог себе представить, что его схватят, накажут. Это ощущение так овладело им, что он без колебаний сбрил
Газеты, по правде говоря, о нем и думать забыли, полиция, по всей вероятности, тоже. Зеваки могли сколько угодно глазеть на то, как рабочие натягивают купол цирка, но видели только крошечные фигурки, ловко перебрасывающие огромные балки, а лиц не различали.
Даже в Антибе… Но все же там он не решился занять свое место у выхода на арену в шеренге униформистов, разодетых в синее с золотом.
— В санях, должно быть, еще не ездят, — заметил он, когда польская таможня осталась позади.
Поляк залился слезами, увидев первые избы, а на первом же вокзале хватил водки и пьяным вернулся в вагон. А с ним и Владимир! Они пили вместе. Последнее, что он сказал своему спутнику, было:
— И вот я проехал французскую границу, и у меня даже бумаг не потребовали… Понимаешь?
Сейчас он подмигивал спутнику, как бы напоминая об этом, но тот, недолго думая, завалился спать.
В Варшаве сани еще не пришли на смену такси, но улицы тонули в тающем снеге, а белые хлопья все падали и падали и тут же таяли. Владимир обернулся на первого встреченного им старого еврея в зимней шубе, и ему захотелось пуститься бегом на радостях.
Город был знаком ему. Они с Блини не раз проезжали через него в те времена, когда поезд, подобный этому, уносил их обоих каждые три — четыре месяца то в один, то в другой город через ту или иную границу.
Величественный швейцар в ливрее возвышался у входа в отель «Европейский».
— Саша! — воскликнул Владимир.
Воскликнул и расхохотался. Бывший семинарист растолстел, лицо стало жирным и важным, и украшали его огромные усы, какие носили перед войной русские царедворцы.
— Ты кто такой?
— Не узнаешь? Владимир… Владимир Улов… Блини здесь?
— Какой такой Блини?
Верно! Саша не мог знать. Этого прозвища его приятель в ту пору еще не носил.
— Жорж Калении… Он был здесь… Ты писал о нем в Тулузу, Петрову…
Но тут подошла машина, швейцар бросился к ней, потом проводил гостя до вращающейся двери Палас-отеля. Потом нерешительно вернулся к Владимиру и сказал:
— Жди меня в семь часов на углу… Вон там, перед зданием министерства…
А снег все идет! И улица плавает в талой холодной жиже, и брызги летят из-под колес прямо в лицо! А кругом — каракулевые шубки, и зимние пальто, и старые дома, похожие на казармы…
Владимир останавливался у каждой витрины, а иногда перед тем или другим прохожим, что-то напоминавшим ему. Впрочем, ему все что-то напоминало. Всем своим существом он вдыхал этот город, забыв о голоде и жажде, зато когда опомнился — проглотил залпом пять-шесть рюмок самой лучшей водки!
Швейцар явился на свидание с ним уже, конечно, без ливреи, но в усах, в галошах, в шубе.
— Ты откуда?
— Из Франции, через Швейцарию… Мне нужен Блинн, то есть Жорж Каленин… Он не в гостинице?