В теплой тихой долине дома
Шрифт:
— Нет, я не стукну, — сказал я на сей раз Пэдди. — Она собирается стать такой, как Ава Гарднер. Знаешь? Вся такая разряженная, лежит на тигровых шкурах. А Белли лежит сейчас на линолеуме.
— На каком еще линолеуме?
— В кухне. Упражняется. В гостиной ей не разрешают, вот она и упражняется на линолеуме. Вместо подушки у нее коробка из-под овсянки. А Дэйз ей подыгрывает, говорит всякое, чтобы она упражнялась разговаривать, как Ава Гарднер.
Пэдди положил очищенный им орех — только очистил он его плохо — на голыш размером с хороший баклажан и осторожно зажал двумя пальцами.
Джим тоже расколол орех, чтобы съесть с ним за компанию, и тут Пэдди сказал:
— Белли не хочет быть какой-нибудь там не знаменитой и не красавицей. И еще она хочет быть богатой и утонченной. Она говорит, что если каждый день понемножку упражняться, то все у нее получится. Вот Дэйз и помогает — то входит в кухню, то выходит, говорит ей что-нибудь, то за служанку, то за всяких гостей, то за старика-отца, то за бедную сестру или еще за кого, а Белли лежит на линолеуме и отвечает.
— А что ей Дэйз говорит?
— Ну, всякое. Там Ава или еще какая-то актриса сказала матери: «Я не желаю тебя больше видеть», а старушка-мать всего только и пришла к ней попросить, чтоб она вернулась домой. Не то скучно старикам, не то что. Ну и вот, Дэйз входит и говорит: «О, дочь моя, вернись домой. Мы не можем без тебя!» А Белли ей отвечает: «Три года назад ты прогнала меня. Я не желаю тебя больше видеть». Ну и все такое.
— Дай-ка я тебе расколю, — сказал Джим. И он аккуратно расколол орех на половинки, потом разломал их, так что ядро вышло целенькое и чистое. Он протянул его Пэдди, потом расколол еще один для себя.
— Ей сцена нужна, — сказал Пэдди. — Вот она и послала меня спросить, можно ей устроить для себя сцену в гараже.
— В каком гараже?
— Вот в этом. У нас гаража нету, только сарай и тот весь завален хламом. Можно ей сделать сцену в твоем гараже?
— Когда?
— Н-ну, наверно, сейчас. Она в кухне лежит на самой дороге, мама сердится. Обходить надо. А то бывает, мама вдруг станет и слушает, о чем это они говорят. Белли сказала, что не может упражняться, когда мама стоит над душой, да еще недовольная. Так я пойду скажу, что можно?
— Ну да.
Пэдди встал и бегом помчался к себе домой.
В общем-то хорошо, что у тебя такие соседи, но порой кажется, что хуже ничего быть не может, потому что просто нельзя им ни в чем отказать, нельзя даже попросить их ходить пореже и, стало быть, то и дело приходится отрываться от размышлений над всякими разными вещами, ну, скажем, над тем, чего бы изобрести. Правда, сейчас он не прочь был повидать сестер и посмотреть, как Белли упражняется для сцены.
Он прошел в гараж прикинуть, можно ли там что-то сделать и где устроить эту самую сцену.
Пока он разглядывал все, Пэдди уже просунул голову в дверь:
— Она спрашивает, можно войти?
И тогда Пэдди, Белли и Дэйз гуськом прошли в гараж, Белли вся в черном и уж как старается, чтобы и глаза были такие большие-большие и чтобы вся она была такая печальная и мечтательная, ну, в точности Ава Гарднер или еще какая звезда. А Дэйз держится рядом, не то восхищаясь сестрой, не то пребывая в полной растерянности.
— Ну что ж, — сказала Белли, — пожалуй, вот здесь, Джим. Это моя комната. Я лежу на тигровой шкуре, я такая богатая. Но мне грустно, потому что денег у меня много, а детей нет. И вот, когда я лежу, стук в дверь. Это стучит мужнина, который много обо мне слышал. Я говорю: «Да». И ты входишь, Джим.
— Я?! — сказал Джим. — Пусть лучше Пэдди. Я буду сидеть вот тут, чистить орехи и смотреть.
— Все-таки лучше, если бы ты, Джим. А Дэйзи у меня будет служанка. Если мне захочется взглянуть на моих тигров, она приведет их, или вдруг мне захочется китайских орешков, тогда она принесет их на золотом блюде.
— Я буду сидеть и смотреть, — сказал Джим.
— Можно я лягу на этот старый диван? — сказала Белли.
— Ну да, — сказал Джим.
Белли растянулась на диване и погрузилась в печаль. И не расставаясь со своей печалью, сказала:
— Ты стой там, Дэйзи, и жди, когда я скажу насчет тигров. А ты, Пэдди, выйди и через минутку постучи.
— А чего мне говорить, когда войду?
— Это вы знаменитая мадам Антуанет де ля Тур?
— Какая мадам? — переспросил Пэдди.
— Антуанет, — скорбно повторила Белли.
— Антуанет.
— Де ля Тур.
— Де ля Тур, — повторил Пэдди. — Мадам Антуанет де ля Тур.
Пэдди вышел, и Белли уже готова была начинать, но Пэдди тут же вернулся без стука.
— Белли, а потом что говорить?
— Пэдди! — горестно воскликнула Белли. — Я не хочу, чтобы ты звал меня Белли. Я иду на сцену. Меня зовут Изабелл Шихэйди, но, конечно, я переменю имя. Белла Шейд. По-моему, звучит страшно красиво, как ты думаешь, Джим?
— Белла Шейд? — сказал Джим. — Да, вроде подходяще.
— Ну ладно, — сказал Пэдди, — так что же мне говорить после того, что ты мне сказала, чтобы я сказал? — И он попытался вспомнить, что же она ему сказала. — А что ты мне велела сказать?
— Слушай внимательно, Пэдди, — сказала Белли. — Это вы мадам Антуанет де ля Тур?
— Ага. А потом чего говорить?
— Сперва скажи вот это, а потом, когда я скажу что-то ещё, ты скажешь то, что тебе следует на это сказать, ты же знаешь, как ведут разговоры. Ну ладно, начнем.
Пэдди Шихэйди вышел из гаража. Белла Шейд, как она предпочитала себя именовать, стала входить в образ, а Дэйз, стоявшая подле дивана, постаралась отнестись к происходящему со всею серьезностью.
Пэдди постучал в дверь.
— Да? — откликнулась Белла Шейд.
Пэдди вошел.
— Это вы будете мадам Антуанет де ля Тур?