В тебе моя жизнь...
Шрифт:
Ветер резкими порывами трепал ее волосы из прически, срывал с щек редкие слезы, что Марина не смогла сдержать. Вдруг Сергей не простит ее? Как объяснить ему, что она не по своей воле уехала с Раевым-Волынским? Ее глупое желание досадить Загорскому, проверить чувства заставило ее сесть нынче утром в двуколку с ним и привело к тому, что ее сердце так мечется ныне, что ее будущее столь шатко.
Марина внезапно остановила двуколку в нерешительности, резко натянув вожжи. Все казалось таким простым на расстоянии, но сейчас, когда до станции оставалось всего пара верст, она вдруг засомневалась в разумности своего поступка. Быть может, Жюли права, и ей следует дать Сергею время, а после написать из Завидово? Но быть может, он так же вернет письмо, не распечатав, как сделал это с ее запиской, так отчаянно умоляющей его простить ее,
Марина свернула на обочину, спрыгнула в двуколки и прошлась до лошадей, что были явно взволнованы приближающейся непогодой, погладила их по мордам, успокаивая их и стараясь успокоиться самой. После снова принялась думать о своем положении. Как же все запутанно! Она задумчиво тронула мочку правого уха, затеребила сережку, как делала это, когда была так обеспокоена чем-то.
Внезапно раздался раскат грома да такой громкий, будто гром прогрохотал чуть ли у нее над головой. Она вздрогнула, почувствовав, что сережка скользнула у нее меж пальцев и упала в траву. Ее любимые камеи, что она носила во время траура! Она так привязалась к ним за прошедшие полтора года, что потеря этой серьги ныне совсем выбила ее из колеи. Она опустилась на колени в траву после нескольких минут бесплодных поисков, уже не сдерживая слезы, что потекли по лицу. Господи, что ж за день нынче такой! Все из рук вон плохо!
За редкими раскатами грома, что пока только грозил издали, Марина совсем не расслышала, как к двуколке подъехал всадник, который спешился и сейчас обходил экипаж, желая взглянуть, куда подевалась его хозяйка. Он заметил стремянного, что приблизился к двуколке одновременно с ним, и показал знаком тому оставаться на расстоянии. После медленно приблизился к Марине, по-прежнему стоявшей на коленях в траве, опустившей голову вниз. Она увидела перед собой пару начищенных до блеска сапог и подняла резко голову.
— Смею ли я предположить, что вы что-то потеряли? — отстраненно вежливо проговорил Сергей. Его лицо было совершенно непроницаемым, будто он подошел к ней исключительно из правил хорошего тона, ничуть не удивленный ее присутствием здесь, на обочине дороги.
— Я потеряла серьгу, — растерянно ответила Марина, обескураженная его внезапным появлением. Уголки его губ слегка дрогнули. Они оба вдруг вспомнили их первую встречу, когда она оказалась у его ног по воле судьбы. Совсем как ныне.
Сергей присел на корточки и, вглядевшись в траву, достал и протянул ей камею.
— Ваша? — она кивнула, и он протянул ей находку на раскрытой ладони. Но едва Марина протянула руку, чтобы взять сережку, тут же закрыл ее, захватывая в плен ее пальцы, резко поднялся, вынуждая Марину тоже встать на ноги. — Что ты здесь делаешь? Про пропажу я уже слышал.
— Ты не слышал про другую пропажу. Я потеряла еще кое-что ныне, — прямо ответила Марина, глядя в его глаза. От его близости к ней ей так вдруг захотелось прижаться к нему, уткнуться лбом ему в плечо, снова почувствовать тяжесть его рук, сладость поцелуя. Но она опасалась, что он останется хладен к ее порыву. Всегда ранее уходила она, теперь же ушел он, и это не могло не пугать ее. Марина опустила руку в карман платья, сжала пальцами предмет, чтобы он дал ей сейчас решимости сказать то, что она хотела произнести.
— Я потеряла самое ценное, что у меня только было в жизни. Единственное, что должна была беречь, как зеницу ока, и вот ныне потеряла по собственной глупости, по самообману, — она смотрела в его глаза, пытаясь отыскать хотя бы намек на теплоту, но они по-прежнему были непроницаемы для ее взгляда, и она не смогла угадать, что за мысли ходят сейчас у него в голове. — Я сказала тебе, что моя жизнь была покойна и тиха, пока снова не появился ты. Но это обманный покой. Мое сердце не бьется, когда тебя нет рядом, а значит, я не живу. В тебе моя жизнь… И я хочу провести каждый день, живя. Хочу видеть каждое утро, открыв глаза, твое лицо, твои глаза и улыбку. Хочу засыпать в кольце твоих рук, положив голову на твою грудь. Хочу просто ощущать твое присутствие подле себя. Хочу любой момент иметь возможность дотронуться до тебя, прикоснуться губами к губам. Хочу просто уткнуться
Сергей ничего не ответил, просто по-прежнему пристально смотрел в ее глаза, и Марина почувствовала, как медленно, крупица за крупицей уходит ее самообладание. Но тем не менее она все же сжала пальцами, достала из кармана платья то, что так тщательно скрывала в его глубине, и протянула ему, показывая тем самым, что она полностью уступает ему, что ныне решать не ей, каково будет их будущее.
Тонкий ободок серебра. Ее кольцо, которым когда-то она была венчана, как его супруга в той небольшой деревушке подле Киреевки.
Сергей как-то странно взглянул на это кольцо, а потом вдруг притянул ее к себе, прижав теснее к своему крепкому телу.
— Я тоже кое-что потерял ныне, — тихо сказал он, не делая ни малейшей попытки забрать кольцо из ее пальцев. — Я потерял себя. Я всегда стремился стать таким, каким ты меня хотела видеть. Романтичным и страстно влюбленным в начале, уважающим твой выбор и твои решения после. Я помнил о том, как подавлял тебя Анатоль, и не желал проявлять подобную настойчивость. Быть может, это моя ошибка. Я вовсе не так благороден, как тебе кажется, не так мягок и уступчив. Все, что мне хотелось более всего ныне утром, это вскочить на любую лошадь и догнать вас с этим хлыщом, привязанность к которому ты вечно выставляла передо мной. Я бы догнал вас и тогда бы он горько пожалел, что вообще даже смел смотреть на тебя. Но я уехал, хотя вся моя натура так и кричала безмолвно от обиды и горечи, требовала некоего отмщения. Впервые поддался голосу не разума, а той слепой ярости и ревности, что бурлили во мне. Вот до чего довела меня любовь к тебе!
Сергей вдруг замолчал, отпустил ее руку из плена своей ладони, и Маринино сердце ухнуло куда-то вниз, а к горлу подступил комок. Он все-таки уедет от нее! И она совершенно не знала, что делать ныне, как остановить его. В отчаянье она опустила руку с зажатым пальцами кольцом, но Сергей вдруг перехватил ее ладонь, не дал убрать в карман то, что она минуту назад предлагала ему.
— Я всегда знал, что ты — моя кара, посланная свыше. За всех тех, кто так хотел получить от меня хотя бы толику любви, кто так и не сумел пробудить мое сердце. За эти годы ты настолько вывернула мне душу, что я даже не знаю, как еще живу и дышу. Но я знаю одно — уж лучше такая жизнь, чем та, что была без тебя, — он сказал последнюю фразу таким тоном, что Марина не выдержала и снова заплакала, не скрывая своих слез, что медленно катились из ее глаз. Теперь она ясно видела, что та ледяная сталь, что была до того в его глазах, вдруг уступила место нежности. — Я сидел сейчас на станции и пил горькую. Иногда алкоголь как ничто иное помогает прочистить мозги, расставить все по своим местам, знаешь ли. И я понял — какого черта я опять уступаю тебе, наперекор собственным желаниям? Какого черта уезжаю, оставляя для этого хлыща свободу действий? И я решил вернуться. Вернуться, чтобы раз за разом ловить отклик в твоем теле (а уж в чем-чем, в страсти наши тела совсем забывают о разногласиях в наших головах!) и постараться сделать все, чтобы у тебя не было иного выхода, как снова стать моей женой. Перед возможностью скандала ты уступишь мне, отбросив в сторону свои сомнения, а уж к моменту венчания я бы снова смог убедить тебя в твоих чувствах ко мне. Любовь не может умереть, убеждал я себя, просто она пока спит, как та царевна в сказке, и ее надо пробудить. Даже если для этого потребуется не один поцелуй, а сотни и тысячи.
— Меня не надо убеждать в них. Я всегда знала, что люблю тебя. А это падение… оно просто открыло ту дверь в моей душе, за которой я так надежно скрывала мою любовь все эти годы. Я так стремилась скрыть от всех свою любовь к тебе, что сама себя едва не убедила в ее отсутствии, — прошептала Марина. — И знаешь, я ведь тоже решила, когда ехала на станцию, что наша страсть — шанс удержать тебя. И я согласна даже на малейшую крупицу твоей благосклонности, лишь бы быть подле тебя.
Они оба улыбнулись друг другу — нежно и тепло, радуясь тому, что наконец сказали то, что должно было быть сказано еще давно.