В тебе моя жизнь...
Шрифт:
Она словно наяву увидела двух всадников, перескочивших этот глубокий овраг один за другим. Сначала яростно спорящих друг с другом, а после соединившихся в неистовом поцелуе.
«… — Я люблю вас, Сергей Кириллович. Но у меня, как и у вас, есть долг, и я никогда не смогу пойти наперекор ему….», долетело до нее из того, далекого момента. Да уж поистине пророческие слова произнесла она тогда, усмехнулась Марина. Долг и честь — вот узы, что связывают человека поболее чувств сердечных.
Марине на ум вдруг пришло то пепелище, что осталось от флигеля в имении Арсеньевых. Она неожиданно обнаружила его нынче утром, поддавшись порыву взглянуть на то место, где, как когда-то ей казалось, лежит начало ее
— Что тут произошло? Ведь когда я приезжала сюда в последний раз, еще до Пасхи, дом стоял, — спросила Марина Жюли и та, отводя глаза в сторону, коротко ответила, что в апреле был пожар, и флигель сгорел. Недавно пожарище разобрали, чтобы поставить тут другой, каменный.
Вот так и ее душа, вдруг подумалось Марине. Сплошное пожарище. Так яростно и красиво пылало, но прогорело полностью, оставив после лишь золу да гарь.
Она вдруг повернула коня прочь от оврага, после развернулась и разогнала хорошенько его в галоп. Она ни о чем не думала в этот момент, кроме этого прыжка через пропасть, желая, чтобы конь не достиг того края этой глубокой бездны и рухнул бы вниз, увлекая за собой свою наездницу в ту черноту, где не будет более боли.
Внезапно рядом с Мариной возник всадник, который легко поравнялся с ее конем и перехватил поводья из ее рук, как бы она не сопротивлялась. После сильная мужская рука остановила коней, всадник повернулся к Марине, схватил ее обеими руками за плечи.
— Вы сошли с ума! — встряхнул ее Арсеньев. — Я знал, что вы безрассудны, но не до такой же степени! Чего вы хотели? Убиться? — воскликнул он, вдруг прочитав ответ в ее глазах. — Порывы вашей души, мадам, когда-нибудь приведут вас совсем не к добру, но когда вы осознаете это, будет слишком поздно.
Над их головами вдруг прогрохотали первые раскаты грома. Вокруг стемнело в мгновение ока, словно ночь спустилась на землю. Ветер яростно трепал их волосы и одежду.
— Зачем вы остановили меня? Вы ведь никогда не питали ко мне ни малейшей симпатии. К чему все это? — простонала Марина. — Почему вы не отпустили меня?
— Потому что это слабость, а слабостям не должно поддаваться, — отрезал Арсеньев. — Вы подумали о Жюли, о вашем супруге, о Серже, в конце концов? Вы думаете, ему станет легче от того, что вы разобьетесь здесь? Никакие сердечные муки от разлуки не сравнятся с болью от смерти любимого человека. Уж вы-то должны это понять, пережив это однажды. Неужели вы хотите, чтобы он страдал так же, как и вы когда-то? Неужели вы хотите, чтобы он пережил еще одну потерю близкого ему человека? Оставьте даже мысли об этом грехе, слышите!
На землю стали капать первые крупные капли дождя, но Арсеньев по-прежнему не отпускал ее плеч, вынуждая ее дать ему обещание. Внезапно он притянул ее к себе так близко к своему лицу, что Марина вдруг испугалась, что тот хочет ее поцеловать. Она настолько была ошарашена этой мыслью, что даже сначала не поняла, что Павел делает. А тот тем временем понюхал воздух у ее губ, а потом взглянул ей в глаза, на ее расширенные зрачки.
— Вы принимали нынче лауданум? — и не получив ответа, он опять встряхнул ее. — Настойку. Вы принимали ее? Сколько капель? О Господи, Марина Александровна! Это же опий!
Она вдруг разрыдалась, и он прижал ее к себе, стараясь успокоить. Тем временем, хлынул ливень, моментально намочивший их до нитки. Мелькнула молния, и кони под ними заволновались, Арсеньев еле удержал одной рукой их поводья.
— Нам надо возвращаться, Марина Александровна, — он отстранил ее от себя и заглянул ей в лицо. Холодные капли дождя отрезвили ее от воздействия настойки,
Арсеньев перенес ее на своего коня, усадил перед собой и тронул того по направлению усадьбе, привязав поводья другого коня к луке седла, еле справляясь с ними всякий раз, когда грохотал гром или сверкала молния.
Их уже разыскивали дворовые, которые встретили их, едва они приблизились к парку. Арсеньев взял из рук одного из них макинтош и завернул в него Марину, но из рук ту не выпустил, довез до самого крыльца усадебного дома, где и передал Анатолю. Бледный и взъерошенный, тот сразу же унес свою жену в отведенные им покои, а Арсеньев поспешил к Жюли, что ожидала его в гостиной и тут же бросилась ему на шею.
— Que s'est-il pass'e? [423] Мы так переживали! Я еле удержала Анатоля Михайловича ехать искать вас в ненастье.
Павел успокоил жену, заверив, что с ним все в порядке, а после сказал ей:
— Ma cherie, сделай для меня одну вещь, — и после того, как та кивнула, продолжил. — Ты тотчас пойдешь к Марине Александровне и всеми правдами и неправдами заберешь у нее лауданум. Нет, послушай меня! Ты должна забрать его. И еще — поговори с ее нянькой (это ведь нянька ее?), чтобы та зорко следила за своей барыней. Слаба она нынче здоровьем, понимаешь? Глаз да глаз за ней нужен. Я вот ее в глубоком обмороке нашел на поле. Насилу отыскал, — Павел ненавидел лгать кому-либо, но сейчас открыть чужую слабость он не имел права даже жене. — Сделаешь это для меня? Хорошая моя!
423
Что стряслось?
Он крепко обнял супругу и прижал к себе, а в голове его тем временем пронеслась лишь одна мысль: «Нет мук более горестных, чем мы сами создаем себе, Господи!».
Арсеньев остался верен своему слову. Никто так и не узнал о том, что могло произойти тогда у оврага. Марина, спустившись вниз к завтраку, подтвердила его версию об обмороке. Она же и отдала капли Жюли на глазах у ее супруга, чтобы более меж ними не было никаких неясностей. Эта тайна так и осталась скрытой от всех, за что Марина была безмерно благодарна Арсеньеву. Ей хотелось забыть, как страшный сон то, что она могла натворить, и более никогда не возвращаться даже в мыслях к тому моменту.
В Завидово она словно воспрянула духом. Здесь был ее дом, ее очаг, и хотя эта земля не принадлежала ей по праву рождения, она давала Марине силы, чтобы забыть о своих невзгодах и бедах. А они не заставили себя ждать: не успели Воронины приехать, как спустя несколько дней получили письмо от Лизы, сестры Марины. Она писала, что ее сын тяжело заболел, и доктора не надеются на его выздоровление. «Антон сгорает от страшного жара, и ничто не способно ему помочь», — писала Лиза.
Несмотря на уговоры супруга, что ей необходимо поберечься о себе и отдохнуть, Марина поехала в Петербург, а оттуда в Царское Село, где супруги Дегарнэ снимали дачу. Она не успела застать своего маленького племянника живым — тот не пережил круп и тихо отошел в ночь перед ее приездом. Лиза отказалась выходить из своей комнаты, запершись там от всех, и как не уговаривала ее Марина выйти, так и не отперла дверь, хотя подносы с едой забирала регулярно и однажды послала записку своей модистке напомнить о платье на гвардейский бал, что должен будет состояться через пару недель.