В суровый край
Шрифт:
Анни вернулась в камеру; ей было радостно, как настоящей невесте. На глазах у своих товарок она опустилась в углу на колени и стала горячо молиться. Она долго не замечала их насмешек, отдавшись новым, сладким мечтам и надеждам.
И действительно, разрешение было получено. Не только от начальства, но и от отца невесты. По словам матери Яана, слышавшей об этом от людей, Андрес якобы сказал: «Какого от меня требуют согласия? У меня нет больше дочери по имени Анни. Я такой не знаю. Та, которая сидит в тюрьме, вольна делать что хочет. Пусть выходит за вора или разбойника — меня это не касается. Все равно я уже не в силах спасти ее душу».
Возможно,
Редкостное событие — свадьба в тюрьме — наконец состоялось. Бушевали осенние ветры, дождь стучал в забитые решетками окна, в трубах слышался заунывный вой, а в душе Яана и Анни царила весна, — правда, чахлая, грустная, но все же весна.
Какая свадьба!
Кто бы мог им предсказать ее в те времена, когда они обменивались робкими, застенчивыми взглядами и тянулись друг к другу! Впереди неизвестность, жизнь, полная труда и опасностей, в разлуке с привычным миром, вдали от всего, что было им дорого, — так вступали они в союз на всю жизнь.
Необычны свадебные покои, в которые их ввели, и еще более странны их гости!
Просторная камера, вмещавшая до пятидесяти арестантов, была превращена в церковь. Здесь стоял небольшой, покрытый скатертью стол, на нем — две зажженные свечи. Помещение голое, печальное и жуткое. В мрачном изумлении смотрели стены на пришедших сюда людей. У стола, заменявшего аналой, стоял седой пастор в длинном черном таларе и тихо беседовал с двумя тюремными надзирателями. По углам жались серые фигуры арестантов, которым разрешили поглядеть на торжество. Мать жениха с двумя детьми — все трое бледные и удрученные мрачной тюремной обстановкой — стояли справа от пастора, прислонившись к стене. Маннь, очень боявшаяся арестантов, прятала лицо в складках материнской юбки и всхлипывала.
Но вот ввели жениха и вслед за ним невесту.
Нет на них подвенечных уборов, унылая, ненавистная тюремная одежда прикрывает их тела. В этих позорных одеждах встречают они торжественное событие своей жизни. Но тот, кто внимательно к ним присмотрится, кто постарается по лицу и глазам определить их душевное состояние, должен будет признать, что далеко не всегда жених и невеста идут к алтарю с таким ощущением счастья и радости, соединенные такой чистой и крепкой духовной связью, как эти два человека. Глядя на них, невольно спрашиваешь себя: как эти люди сюда попали, почему на них эти одежды, почему они не празднуют свою свадьбу в освещенном яркими огнями, полном радостного веселья доме?
Пастор приступил к совершению обряда. Он, видно, и сам был взволнован, и его голос, торжественно звучавший в просторном помещении, передавал это волнение тем, у кого в груди еще оставалось место для таких чувств. Мать жениха опустилась на колени и заплакала. По бледным щекам невесты катились слезы, блестевшие, как жемчужины. И она и жених от всего сердца сказали «да» и обменялись взглядами, в которых отражалось целое море любви, верности и мужества.
Что бы теперь ни случилось — они готовы все перенести!
Когда пастор закончил обряд, Яан подошел к стоявшей на коленях матери и поднял ее своей сильной рукой.
—
Молодая жена Яана тоже подошла к ним. Они стояли в тесном кругу, им хотелось говорить, но они могли только плакать — слезами радости и невыразимого горя…
XVIII
Ночной поезд стоит на станции, готовый к отправлению. Платформа кишит людьми, как потревоженный муравейник, — уже прозвенел первый звонок. Душно и жарко не по-осеннему. Иссиня-черные разорванные тучи громоздятся на небе, точно горы. Слабые огоньки газовых фонарей еле пробиваются сквозь непроглядную тьму.
Поезд состоит из длинного ряда вагонов — самых различных. В двух первых, которые следуют за багажным вагоном, есть лишь по два крошечных, высоко пробитых окошка с железными решетками, за которыми видны лица людей в серых арестантских шапках. По-видимому, за право смотреть в окно там идет жестокая борьба. То и дело среди смотрящих появляется новая голова, потом исчезает под натиском другого арестанта. Из окна первого вагона смотрят женские лица. И здесь идет та же борьба за право выглянуть и подышать свежим воздухом — головы то появляются, то исчезают.
В этих вагонах едут до ближайшего этапа заключенные, отправляемые в Сибирь.
На перроне, среди толпы любопытных, видны бледные, заплаканные лица провожающих — отца или матери, сестры или брата, сына или дочери, невесты или любовницы. Ведь эти люди — там, за решетками, — ведь и они были некогда членами общества, связанными с окружающим миром узами крови, любви и дружбы. Каждого из них произвела когда-то на свет, вскормила и вырастила мать, пока жизнь не втянула их в свой водоворот и не искалечила.
В толпе провожающих многие обращают внимание на плачущую женщину с двумя детьми, которая упорно борется за свое место под окном арестантского вагона. Она снова и снова становится на это место после того, как поток людей отталкивает ее в сторону. Еще упорнее борется за свое место молодой арестант, стоящий в вагоне у окна. Его голова порой исчезает, но потом опять появляется.
Мать и сын ничего уже не могут сказать друг другу.
Им хочется только смотреть друг на друга — в последний раз. Оба они чувствуют это, хотя и не высказывают своих чувств, — немая боль в их наполненных слезами глазах красноречивее слов. Разлука до гроба! Яану кажется, будто за спиной матери разверзается черная могила, стоит несчастной немного оступиться — и она упадет в нее… Что же станется тогда с этими птенцами, которые с таким испугом смотрят на стоящего за решеткой брата, покидающего их? Не увезут ли и их когда-нибудь в такой же клетке?.. Яан вздрагивает, с усилием отгоняет мрачные мысли и кричит матери:
— Погляди, что делает моя жена. Скажи ей, чтобы она не плакала.
Мать уже два раза подходила к окну, из которого выглядывает Анни. Но она исполняет просьбу сына и снова пробивается сквозь толпу к женскому вагону.
Молодая женщина не плачет. Внутренний жар иссушил ее чувства, ее глаза. Напрасно искала она в этом людском муравейнике хоть одно лицо, которое напомнило бы ей родной дом. Никого! Ее отец и сестры не явились даже на это последнее свидание. Эта больная женщина с любящим сердцем — единственная, кто ее провожает, она ее мать, она все, что Анни здесь оставляет. И, как матери, она говорит ей на прощанье: «Думай о нас, молись за нас, и мы за тебя будем молиться!»