В Суоми
Шрифт:
Он шел и думал о Хильде и под конец пришел к выводу:
«Напрасно я осенью отослал ее, На карбасе она ничем бы нам не помешала, и все было бы отлично».
Ему захотелось есть, он вытащил из кармана недоеденную вчера корку хлеба — ее сразу же облепил мохнатый и влажный снег. Он стал на ходу жевать ее пополам со снегом.
Инари шел вперед, раздирая густую сетку снега. Так он шел целый день, пока не наступили плотные зимние сумерки. «Проклятый буран замел все колеи, все следы», — подумал Инари, потеряв
Хвойные деревья, закутанные в горностаевые снежные мантии, обступали его, протягивая к нему свои мохнатые лапы. Да, он шел по дороге, правда менее укатанной и совсем почти занесенной снегом, но все же это была дорога. Он шел вперед, уже чувствуя тупую тяжесть усталости в каждой своей мышце, и ему совсем невдомек было, что сразу у хуторов батальон, уходя к советской границе, круто свернул с проложенной дороги вправо, в дикое бездорожье приполярной тундры.
Снег стал падать медленнее. Было уже темно.
«Пожалуй, сегодня мне не догнать отряда. Здорово же я отстал», — подумал Инари, продолжая идти.
По небу бежали сбитые в кучу облака, и сквозь убывающий снегопад был виден мутно растворенный свет луны. Почти у самой дороги Инари увидел темное строение.
Он подошел поближе. Это была низкая сторожка, похожая на курную баню. Он палкой, не сходя с лыж, толкнул дверь. Она не подалась. Тогда он оставил лыжи и, проваливаясь по колено в снег, подошел вплотную к двери и навалился плечом.
Глухо застонав на ржавых петлях, дверь распахнулась, и Инари очутился в холодном темном помещении. У самого порога изнутри был наметен снег; холодные, заиндевевшие камни, служившие очагом, оледенели.
В углу была навалена большая куча сухого летнего хвороста. Помещение, наверно, с самой осени не топлено.
Партизаны бы не пропустили в своем пути такой избенки, здесь бы они отогревались. Наверное, они, срезая путь, пошли по тропе. Они идут медленнее, чем он, — значит, он обогнал их. Надо подождать их подхода!
«Здесь я переночую», — решил Инари и, довольный успехом своего сегодняшнего перехода, улыбнулся. Переход этот был утомительным. Щетина густо пробивалась на давно не бритых щеках, лицо не казалось уже таким здоровым, как раньше.
Инари взялся за хворост, поправил немного камни очага, подобрал из другого угла несколько поленьев и разжег небольшой костер.
Сучья жалобно шипели, пуская к потолку белесоватый и горький дымок. Потом в этом чаду стало пробиваться робкое пламя. Осмелев, оно начало кочевать по хворосту и играть на нем своими легкими, как у ящерицы, язычками. Дыма стало меньше, и он не так ел глаза. Инари сел у очага, снял с пояса гранаты, отложил подальше от огня и снова стал размышлять о будущей своей жизни, о Хильде, и на этих приятных мыслях настиг его крепкий
Ласково потрескивали сучья. От накаляющихся камней стало тепло.
На дворе огромная холодная и тихая ночь. Ночь без звука, без волчьего воя, без совиного крика. В такую ночь за километр слышен любой звук.
Инари крепко спал, растянувшись на полу сторожки. Ему снился сон.
Хильда шла навстречу, протянув к нему руки, и позади, закрытое ее головой, вставало солнце. Лучи солнца пробивались сквозь пряди ее светлых волос, и волосы, казалось, сами светились идущим изнутри сиянием.
«Это уже когда-то было со мной. Она так же шла, сияя, протянув мне навстречу руки, такая же стройная, — радостно подумалось Инари, — это было в раннем детстве. Нет, это не могло быть, я ведь старше ее намного».
И он пошел навстречу к ней и взял ее за крепкие руки и услышал концами пальцев своих и всем сердцем своим, как пульсирует ее жилка у запястья.
Этот сон переполнил его таким ясным ощущением счастья, что проснулся он с улыбкой на губах.
Проснулся он оттого, что кто-то настойчиво стучал в запертую им изнутри дверь.
«Наконец догнали меня, а я уж выспаться успел», — подумал он и вскочил, чтобы открыть дверь.
Но все же из предосторожности он спросил:
— Кто?
— Свои, партизаны, — услышал он в ответ.
И он спокойно открыл дверь.
После темноты сторожки его ослепило яркое дневное солнце и сверкающий своей нетронутой белизной недавно выпавший снег.
Прямо перед ним, наведя на его грудь револьвер, стоял финский офицер.
Два солдата почти в упор навели на него свои винтовки.
Он увидел еще несколько солдат. «Только бы продержаться до прихода товарищей.. Напрасно я снял гранаты с пояса вечером… Напрасно забил паклей дуло винтовки».
— Есть еще кто в сторожке? — злобно спросил офицер.
Нужно было протянуть время до прихода товарищей.
Инари увидел, что у офицера совсем голубые глаза и рука в кожаной перчатке, держащая револьвер, немного дрожит. Револьвер совсем новый.
«Нет, сейчас бежать нельзя. Застрелит», — подумал Инари, вспомнил осенний свой арест, ленсмана, поход по лесу и обрадованно сказал:
— Если я занимаюсь самогоном, ведите меня в суд, не убегу, револьвером угрожать ни к чему.
— Есть там кто? Есть там оружие? — не обращая внимания на слова Инари, спросил офицер.
— Господин офицер, господин Каарло Пертула, — донесся ответ солдата, — здесь есть винтовка и две ручные гранаты.
Инари быстро опустил руку в карман, но вытащить браунинг не успел.
Офицер нажал спусковой крючок.
Выстрела Инари не услышал.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ