В степи
Шрифт:
Я уже понял, что передо мной человек больной: сбивчивая, с горячим захлебом речь, худоба, в глазах - огонь нездоровый. Я все понял. Сделалось не по себе. Пустой бугор, до хутора - не близко. Конечно, не страх я испытал, а нечто иное: жалость и горечь. Надо было уйти и уехать. Но как...
– Таких коровок сгубить!
– яростно вопрошал он.
– Либо у них красное молоко?! И горчей полына?! Ядовитое?! За это - на бойню?! Не-е-ет... Все это мы восстановим, - уже без крика, но твердо обещал он. Стены складем, крышу накроем. Родилку, телятник... А потом и комнату отдыха. И зеркало возвернем, - пообещал он.
– Знаю, кто его упер, вместе с умывальником. Картины сами нарисуем и повесим.
Конечно же этот человек был тяжко болен. Недаром и о больнице поминал. Я слушал его, кивал головой и думал, как мне половчее распрощаться и уехать.
Избавление мое было близко.
По дороге от хутора, а потом к нам напрямую на стареньком позвякивающем велосипеде катила немолодая женщина с корзиною на багажнике. Темный платок на голове. Платье велосипедною рамой вздернуто, выказывая бель незагорелого тела.
Подъехав ближе и заметив меня, женщина спешилась, оправила платье, позвала:
– Иди! Покушай...
– Вот и жена приехала...
– обрадовался мой собеседник.
– Подзавтракаем.
На дощатом ящике, прикрыв его неструганую плоть белой тряпицей, женщина разложила простую снедь: порезанное крупными дольками свиное соленое сало, розоватое, с прозрачной, даже на вид хрусткой корочкой, парящую вареную картошку в трещинках развара, пару крупных яиц, большую белую чищеную луковицу, разрезанную в четверть, увесистую краюху хлебного каравая.
Усевшись возле еды, мужик радушно пригласил
– Подзакусим со мной.
– Садитесь...
– предложила и жена его.
– Картошка горяченькая.
Голос у нее был тихий, платок на лицо низко опущен. Она пригласила, сама же осталась стоять возле мужа, который докладывал ей, хрустя на закуску луковицей:
– Погляди. Ныне два ряда выложил. Человек вот подъехал... Подзавтракаю, третий ряд буду класть. Камень этот доложу, - указал он на невеликую груду, и подамся новый бить. Тут рядом, своими силами камень добываю.
– Это было для меня объяснение.
– Лом да ковалда... Клинья да опять ковалда. Наше дело такое...
– похрумкивал он сочной луковицей, сало жевал, облупливал белое яичко короткими узловатыми пальцами.
– Клинья, ковалда... Ныне буду бить и возить на тачке. Солнышко... Жарко будет, - поднял он к небу глаза и успокоил: - Нам не привыкать, наше дело такое.
Женщина заплакала, ниже опуская голову, видно стыдясь чужого человека, но совладать с собой не умея. Она плакала тихомолом. А муж ее успокаивал:
– Не реви. Все восстановим. Я же не реву. А мое, родное, все погубили. Жизнь поклал. И мамка... Сердце день и ночь кровит. Закричал бы слезьми вот такучими, - показал он яичко.
– А я креплюсь. Слезьми не поможешь. Я не реву, а тружусь. Трудиться надо бесщадно. Трудиться... И все восстановим. Коровкам, теляткам... И комната отдыха будет. Телевизор, може, не осилим. Дорогучий, черт. Да и некогда глядеть. А зеркало будет. Умывальник... Наладим.
Лицо его, темное, морщинистое, обрезанное худобой, светило улыбкой. Мягко сияли глаза, к жене обращаясь:
– Не реви... Все восстановим...
Попрощавшись, я пошел к машине, чтобы поскорее уехать.