В споре со временем
Шрифт:
На дворе мороз 10°. Вызвали такси, чтобы ехать сразу в лёгкой одежде: на мне белое пальто и соломенная шляпа, на муже - плащ.
В вагоне свободно. Едем в купе вдвоём.
В поезде постепенно отхожу. Муж перебирает взятые им с собой заготовки для "Ракового корпуса".
В три часа дня мы в столице Узбекистана. Гостиница "Ташкент".
Не зря ли он сюда приехал - думает мой муж. Эти сомнения, высказанные мне в первый вечер, не рассеялись у него и на следующий день, когда он уже побывал в онкодиспансере, ходил в
Он лишний раз убедился, что невозможно и нелепо "собирать материал". "Собирать материал" можно только своим горбом и не будучи (хотя бы для окружающих) никаким писателем. Иначе ты безнадежно сторонний наблюдатель, перед которым все притворяются или становятся на цыпочки.
Можно писать только о том, что пережил!
– таково крепнущее убеждение Солженицына. Выходит, что Лев Копелев прав?!.
Началось это в горький для меня день 23 марта. За окном лил дождь, то и дело переходящий в ливень.
– Ну, давай поговорим!
– наконец, сказал мне муж.
Он посадил меня на одну из двух кроватей, стоявших через узкий проход одна от другой, пристально глядя на меня, стал объяснять, в чем состояло "предательство" моей мамы...
Она слишком откровенно говорила с одной посетительницей о здоровье, вернее, о болезни своего зятя.
Я не поверила.
– Как ты можешь быть в этом уверен?
– спросила я.- Кому она сказала?..
Муж назвал мне фамилию.
Я растерялась. Этой женщине - профессору из Ленинграда я склонна была доверять, хотя не знала её лично. Но меня поразила другая мысль.
– Как она могла сказать тебе такое?.. Разве женщины с мужчинами на такие темы говорят?
Муж молчал. Вероятно ждал, чтоб я догадалась... Неужто?..
– Она... влюбилась в тебя?.. Ты с нею близок?..
– Да.
Я почему-то улыбнулась. Учёная женщина-профессор влюбилась в моего мужа...
Но в следующее мгновение слёзы неудержимо полились из глаз...
– Ты помогла мне создать один роман. Разреши, чтобы она помогла мне создать другой!
– услышала я.
И он стал объяснять, что я слабенькая, что мне не под силу пешие путешествия. А ему надо побродить по деревням. Она же неприхотливее меня и выносливее физически. А мы с ним будем путешествовать на машине... Ведь он - писатель. К нему нельзя применять обычные мерки.
Рушился наш мир, где я и он были неразделимы. В него вошла женщина. Заняла место в этом только нам двоим принадлежавшем мире!..
Многолетняя вера оказалась иллюзией.
– Я всё понимаю,- вымолвила я наконец.- Мой этап в твоей жизни кончился. Но только позволь мне уйти совсем, уйти из жизни.
– Ты должна жить!
– уговаривал меня Александр.- Если ты покончишь с собой - ты погубишь не только себя, ты погубишь и меня и моё творчество...
Он убеждает: ничего страшного не произошло, он любит меня. Его отношение ко мне и к ней - это "две непересекающиеся
Я настолько привыкла безоговорочно верить мужу, жить с сознанием того, что этот человек высок и исключителен, что мне в голову не могло прийти сомнение. Но... как пойти ему навстречу? Как переделать себя? Свои принципы?
Александру казалось, что он так хорошо всё придумал! Если только я соглашусь - всем будет хорошо! И его в то же время не будет мучить совесть. Ведь жена позволила...
Скажи кто-нибудь Солженицыну в те минуты, что его замысел противоречит и морали, и религии, и простой человечности - он не поверил бы и искренне удивился.
Он мучился от сознания, что так хорошо придуманный им план не удаётся. И он приводил всё новые доводы. Он доказывал, что его чувство ко мне станет ещё глубже, что к нему прибавятся ещё благодарность и восхищение, если я пойду на эту жертву.
А может быть это и есть вершина любви?! Страдать, сознавая, что приносишь себя в жертву. Может быть, в этом я обрету высшую радость? Но даже если так - смогу ли я?..
Кажется, я готова согласиться. И... снова реву. Опять ничего не знаю...
Так закончился день 23 марта 1964 года...
Тогда мне было не до того и я не проводила никаких параллелей. А ведь было в нашей жизни и другое 23 марта - 23 марта 1942 года, когда ко мне в Морозовскую заезжал мой муж-красноармеец по дороге в Сталинград. Тот день и этот... Да, полно,- один ли и тот же это человек?..
А на следующий день, 24 марта 1942 года, охмелевшая от счастья, я написала мужу письмо, которое он счёл лучшим из всего, что было мною ему когда-либо написано.
И вот снова 24 марта, двадцать два года спустя...
За завтраком я ничего не могла есть. Казалось, горло сузилось.
Пойти на это? Продолжить то, что начато было семь лет назад создавать ему все условия для творчества?! Тогда ему нужен был комфорт всей окружающей атмосферы, который я старалась создать ему своей музыкой, хорошо заведённым домом, умением угадать и выполнить любое его желание, своим старанием быть для него "душечкой"... Теперь ему нужен был ещё и комфорт совести, ведь "совесть даётся один только раз"!..
А с другой стороны, как любил повторять мне мой муж, что я для него лучше всех женщин, какими бы красивыми и привлекательными они ни казались другим! И я так была уверена в его чувстве, в том, что я для него единственная, что покорно подчинялась и слушалась его даже тогда, когда он противился тому, чтобы я завивалась, подкрашивалась, одевалась по моде. Не надо следовать моде, потому что каждому идёт своё... И я, дурочка, во всём его слушалась?!..
Я знаю, что не была оригинальна, когда на следующий же день спустилась в парикмахерскую: постриглась, завилась... Вернувшись из онкодиспансера, муж нашёл меня страдающей, но похорошевшей... Даже откровенно любовался мной.