В собачьей шкуре
Шрифт:
— Ох, надеюсь, что нет! — сказала Кэтлин, которая знала, сколько Лео ест. Сириус понял, что она тревожится, и утешающе завилял хвостом, свисавшим из корзинки. К этому времени он уже еле помещался в корзинке, а хвост у него был длинный и сильный.
Этот хвост был большим испытанием для всех. Сириус им размахивал. Он выбивал им пыль из ковра каждый раз, как кто-нибудь из домочадцев входил в комнату. Он считал это знаком вежливости. Где-то в туманной глубине разума, куда Сириус не мог толком заглянуть, он знал, что благодарен им всем — даже Даффи — за то, что они его пригрели и кормят. Но его вежливость ценили только Кэтлин и Робин. Все остальные говорили «Ну
Хвост, казалось, жил своей собственной жизнью. Бегая по дому, Сириус обычно поднимал его вверх, изогнув полумесяцем, и вообще о нем не думал. В туманной глубине разума бродила мысль, что, возможно, у него не всегда был хвост, потому что Сириус вспоминал о нем только тогда, когда было уже слишком поздно. Если он радовался какой-то мелочи, если Робин начинал прыгать вокруг или Кэтлин приходила из магазина, Сириус весело бросался к ним, и его хвост начинал стремительно вертеться, сбивая все на своем пути. Мелкие предметы падали со столиков и разбивались. Кошки разлетались в разные стороны. Газеты тоже. И Бэзиловы окаменелости. А в следующий миг на него обрушивался удар кошачьих когтей или тяжелой руки. За размахивание хвостом ему доставалось куда чаще, чем при обучении навыкам, положенным домашней собаке. В те дни Сириусу, избитому и пристыженному, частенько приходилось прятаться под буфетом, пока Кэтлин в слезах убирала осколки или складывала на место раскиданные газеты. Над ней постоянно нависала Даффи.
— Я тебя предупреждаю, Кэтлин. Если это существо когда-нибудь заберется ко мне в мастерскую, я его уничтожу.
От ее холодного голоса Сириуса пробирала дрожь.
Мастерская и магазин занимали две комнаты в передней части дома. Даффи проводила там большую часть дня — то издавала странный треск и стук в ближней комнате, то беседовала с разными людьми, заходившими в дальнюю комнату, которая выходила на улицу. Это были в основном женщины с громкими голосами, которые называли хозяйку Даффи. Если они приходили, когда Даффи нависала над Кэтлин в гостиной, они останавливались перед дверью и кричали: «Эй, Даффи! Это я!». пока Даффи не выходила.
В те дни мир Сириуса ограничивался домом и задним двором. Мастерская и магазин занимал большую часть первого этажа, так что Сириусу, конечно, было интересно туда попасть. Он обладал врожденным любопытством. Кэтлин часто говорила:
— Считается, что любопытство сгубило кошку, но по-моему, любопытство сгубило собаку. Не суй туда нос, Лео.
Сириус несколько раз пытался сунуть свой любопытный круглый нос в дверь, которая вела в мастерскую. Но Даффи его не пускала. Обычно она выгоняла его пинками, иногда — веником. А однажды она захлопнула дверь, больно стукнув его по носу. Но он не отступал. Не то чтобы ему нравился пыльный глинистый запах из-за двери или хотелось быть вместе с Даффи. Просто он чувствовал, что лишен большей части своего мира. Кроме того, кошек-то туда пускали, а он быстро начинал им завидовать.
К этому времени трудно было сказать, кто кому больше завидует — Сириус кошкам или они ему. Он завидовал их надменному изяществу, завидовал легкости, с которой они запрыгивали в недоступные ему места, и способности незаметно появляться и уходить. Сам он ничего не был способен сделать незаметно. Кошки, со своей стороны, недолюбливали его за то, что он был собакой, что он был в доме новичком и привлекал всеобщее внимание.
Этим кошкам сильно не хватало человеческой нежности и ласки. Пока не приходила Кэтлин, никто, кроме Даффи, не обращал на них никакого внимания.
— Уси-пуси, мамочка так любит киску!
Ромул и Рем, полосатые близнецы, вырывались из ее хватки и удирали. Но Тибблс терпела. Ласковой кошке даже подобное тисканье казалось лучше полного безразличия. Тибблс была красивой кошкой, белой с эффектным полосатым пятном на спине, и заслуживала лучшего обращения.
Все трое любили Кэтлин. Она их щедро кормила, с самого начала отличала Ромула от Рема, ласкала и гладила Тибблс. А потом появился Сириус. Кэтлин по-прежнему кормила кошек, но больше Сириус ей ничего не позволял делать. Обнаружив Тибблс на коленях у Кэтлин, он в первый раз в жизни залаял. Разразившись высоким яростным лаем, он бросился на Кэтлин и ухитрился поставить передние лапы ей на колени. Тибблс поднялась и зашипела. Ее лапа вылетела вперед — один, два, три раза, пока Сириус не отскочил. Ему повезло, что глаза остались целы. Но он не перестал лаять, и взъерошенная Тибблс вспрыгнула на буфет, яростно шипя и обещая отомстить.
— Ох, Лео! — с упреком сказала Кэтлин. — Так делать нехорошо. Почему ей нельзя сидеть у меня на коленях?
Сириус не понял вопроса, но решил, что Тибблс будет сидеть у Кэтлин на коленях только через его труп. Кэтлин принадлежала ему. Проблема была в том, что сама Кэтлин никак не могла это запомнить. Кэтлин была добра ко всему живому. Она кормила птиц, спасала мышей от кошек и пыталась выращивать цветы в потрескавшихся чашках у себя в спальне на подоконнике. Сириус ночевал у Кэтлин в спальне, сначала в корзинке, потом, когда корзинка стала слишком тесной и неудобной — у нее на кровати в ногах. Вечерами Кэтлин часами сидела в кровати, держа на коленях открытую книгу, и разговаривала с Сириусом. Он не понимал, что она говорит, но мрачно подозревал, что она ему рассказывает про свою огромную любовь ко всему живому.
Однажды во время дождя Ромул забыл про Сириуса и запрыгнул в окно спальни Кэтлин, чтобы поспать ночью у нее на кровати, как он делал до появления Сириуса. И тогда Сириус в первый раз в жизни по-настоящему зарычал. С грозным рыком он вскочил на лапы. Ромул тоже зарычал и удрал, по дороге сбив на пол цветочные горшки Кэтлин.
— Не надо так делать, Лео, — огорченно сказала Кэтлин. — Ему можно. А теперь посмотри, что он из-за тебя сделал! — Она так расстроилась из-за своих загубленных цветов, что Сириусу пришлось лизнуть ее в лицо.
Вскоре Сириус понял, что кошки замышляют месть. Это его не встревожило. Он знал, что кошки умны, особенно Тибблс, но совершенно не боялся их. К этому времени Сириус был по крайней мере вдвое больше кошки, и все еще продолжал расти. Лапы у него, как говорила Кэтлин, выросли с чайные чашки, и он обзавелся набором отличных новых зубов. Робин, прочитавший массу книг о собаках, сказал Кэтлин, что Лео определенно наполовину лабрадор. Но вот кто он был на вторую половину, им никак не удавалось понять.
Волнистая, удивительно блестящая шкура Сириуса имела золотисто-кремовый окрас, и только на каждом ухе было по яркому буровато-рыжему, цвета лисьей шкуры, пятну. И к тому же у него были странные зеленые глаза.
— Может, он рыжий сеттер? — неуверенно предположил Робин. — У них есть такая длинная шерсть на задней стороне лап.
— Он ублюдок, — сказал Бэзил. — Его мать была лисицей, а отец — белым крысом.
— Крысой, — поправил его Робин.