В случае беды

Сименон Жорж

— Мне нужно знать, где она.

Голос у него хриплый. Он не успел ни прочистить горло, ни привыкнуть к чересчур торжественной атмосфере моего кабинета с галереей. От нее робели и не такие.

Я не ожидал, что мне сразу и так четко поставят столь простой вопрос, и секунду молчу, обдумывая ответ.

— Позвольте прежде всего заметить вам, что вы ничем не можете доказать, что я знаю, где она.

Мы оба говорим «она», словно у нас нет нужды называть Иветту по имени.

Губы у него искривляются в горькой усмешке. Не давая ему возразить,

я продолжаю:

— А если предположить, что я знаю ее адрес, но она не хочет, чтобы он стал известен, я вообще не вправе сообщать его вам.

Он смотрит на полуоткрытый ящик стола и повторяет:

— Мне нужно ее видеть.

Меня стесняет, что он стоит, а я сижу, но подняться я не решаюсь: пистолет должен оставаться в пределах досягаемости. Ситуация складывается комическая, и мне ни за что на свете не хотелось бы, чтобы нашу встречу засняли на кинопленку или записали на магнитофон.

Сколько ему лет? Двадцать два года? Двадцать три? До сих пор я думал о нем как о мужчине. Он был для меня самцом, охотящимся за Иветтой; теперь я воспринимаю его как мальчика.

— Послушайте, Мазетти…

Голос у меня тоже непохож на обычный. Я ищу нужный тон, не нахожу его и отнюдь не горд тем, как идет объяснение.

— Особа, о которой вы говорите, приняла решение и честно сообщила вам о нем.

— Письмо продиктовано вами.

Я краснею. Ничего не поделаешь.

— Если даже оно продиктовано мной, писала она сама, зная что делает.

Следовательно, она полностью отдавала себе отчет, какое будущее выбирает.

Он поднимает глаза, смотрит на меня печально и жестко, и я начинаю понимать, что имела в виду Борденав.

Быть может, из-за густых, почти сросшихся бровей лицо его приобретает неискреннее выражение: чувствуется, что Мазетти таит в себе неистовство, которое может в любой момент вырваться наружу.

Почему же оно не вырывается? Что мешает Мазетти повысить голос, осыпать меня бранью и упреками? Уж не потому ли, что я важная персона, известный человек и принимаю его в обстановке, роскошь которой производит на него впечатление?

Он сын каменщика и судомойки, вырос вместе с братьями и сестрами в бедном квартале, где о хозяевах говорят как о чем-то недосягаемом. Начиная с известного социального уровня люди для него сделаны из другого теста, нежели он сам. Я испытывал почти такое же чувство, когда начинал на бульваре Мальзерб, а ведь надо мной тяготел куда меньший груз наследственной униженности.

— Я должен ее увидеть, — повторяет он. — Мне нужно ей кое-что сказать.

— Сожалею, что лишен возможности удовлетворить вашу просьбу.

— Вы отказываетесь дать мне ее адрес?

— К моему огорчению, да.

— Она еще в Париже?

Он пробует хитрить, взять меня на пушку, как выразилась бы Иветта. Я молча разглядываю его, и он, опустив голову и уставившись в пол, выдавливает севшим голосом:

— Вы не имеете права так поступать. Вы же знаете, я ее люблю.

И зачем только я возражаю:

— Она вас не любит.

Неужели

я стану рассуждать о любви с молодым человеком, стараться втолковать ему, что Иветта принадлежит мне, спорить о наших правах на обладание ею?

— Дайте ее адрес, — набычившись, твердит Мазетти.

И так как он тянется рукой к карману, я слегка продвигаю свою по направлению к приоткрытому ящику. Мазетти тут же все понимает. Он вытаскивает носовой платок, потому что простужен, и негромко бросает:

— Не бойтесь. Я не вооружен.

— А я и не боюсь.

— Тогда скажите, где она.

Какой путь пробежала его мысль за те две недели, что он не подавал признаков жизни? Я этого не знаю. Между ним и мной вырастает стена. Я ждал применения силы, но оказался перед лицом чего-то приглушенного, нездорового, тревожного. Мне даже пришло в голову, что он проник в мою контору с намерением покончить здесь с собой.

— Скажите. Обещаю вам, решать будет она.

И он добавляет, искушая меня:

— Чего вам бояться?

— Она не хочет вас видеть.

— Почему?

Что ответишь на такой вопрос?

— Сожалею, Мазетти. Прошу вас не настаивать, потому что не изменю своей позиции. Поверьте, вы скоро ее забудете…

Я вовремя спохватываюсь. Нельзя же в самом деле зайти настолько далеко, чтобы брякнуть:

— И тогда будете мне благодарны.

В это мгновение к моим щекам словно приливает жаркая волна: передо мной встает картина вчерашнего вечера — три наших обнаженных тела в замутненном сумерками зеркале.

— Еще раз прошу вас…

— Нет.

— Вы отдаете себе отчет в том, что делаете?

— Я давно уже привык отвечать за свои поступки.

Мне кажется, что я декламирую скверный текст совсем уж скверной пьесы.

— Когда-нибудь вы в этом раскаетесь.

— Это мое дело.

— Вы жестокий человек. И совершаете дурной поступок.

Почему он говорит мне слова, которых я не ожидал, и ведет себя так, что это никак не вяжется с его обликом молодого зверя? Не хватает только, чтобы он расплакался, что вполне может случиться: я же вижу, как дрожат у него губы. А вдруг это просто подавленное неистовство?

— Да, дурной поступок и подлость, господин Юбийо.

Услышав из его уст свое имя, я вздрогнул, а слово «господин» неожиданно внесло в наше объяснение нотку формальности.

— Еще раз сожалею, что разочаровал вас.

— Как она?

— Хорошо.

— Не вспоминала обо мне?

— Нет.

— Она…

Он увидел, что, потеряв терпение, я нажал кнопку.

— Проводите господина Мазетти.

Стоя посреди кабинета, он смерил сначала меня, потом Борденав тяжелым взглядом, и длилось это целую вечность. Потом открыл рот, но, ничего не сказав, опустил голову и направился к выходу. Некоторое время я сидел неподвижно, но, услышав треск заведенного мотоцикла, устремился к окну и увидел, как Мазетти, в кожаной куртке, без головного убора, подставив курчавую шевелюру ноябрьскому ветру, удаляется по улице Двух Мостов.