В семье
Шрифт:
Что касается Перрины, то за это время она успела приобрести расположение Талуэля, открыто перешедшего в ее лагерь после того, как он увидел, что господин Вульфран делает все, что задумает его маленький секретарь; она приобрела настоящих друзей в лице мадемуазель Бельом, Фабри, доктора Рюшона и, наконец, уполномоченных от рабочих, в обязанности которых входило предварительное
В это воскресенье ожидали возвращения Фабри, уехавшего несколько дней тому назад с секретным поручением от господина Вульфрана, о котором слепой никому не говорил ни слова. Утром от инженера была получена из Парижа депеша всего в несколько слов:
«Сведения самые точные; официальные документы; буду в полдень».
Но было уже около часа, а Фабри не ехал, что очень беспокоило господина Вульфрана. Наскоро окончив завтрак, он вместе с Перриной вернулся в кабинет и то и дело подходил к открытому окну послушать, не едет ли экипаж.
— Странно, что его нет до сих пор…
— Может быть, поезд опоздал.
И он снова подходил к окну и снова напряженно слушал. Перрина всеми мерами старалась отвлечь его от окна, так как в саду и в парке в это время шла деятельная работа, и девочке вовсе не хотелось, чтобы старик догадался о ней по шуму: садовники переносили тропические растения и убирали зеленью и цветами весь балкон; цветами и флагами убраны были и все здания в общественном саду.
Наконец, на дороге из Пиккиньи донесся стук колес экипажа.
— Это Фабри, — проговорил господин Вульфран слегка изменившимся голосом, в котором слышались и боязнь и надежда.
Через несколько минут Фабри был уже в кабинете. Он тоже казался сильно взволнованным и, войдя, бросил на Перрину такой странный взгляд, который невольно смутил девочку.
— Поломка паровоза была причиной моего опоздания, — сказал Фабри, поклонившись господину Вульфрану.
— Вы приехали — и это самое главное.
— Я привез такие доказательства, каких вы не могли даже и ожидать.
— Ну, так рассказывайте, рассказывайте скорей!
— Вы желаете, чтобы я говорил при барышне?
— Да, если только добытые вами сведения таковы, как вы говорите.
В этот день Фабри в первый раз спрашивал, можно ли говорить при Перрине.
— Как и предвидел агент, которому вы поручили вести розыски, — начал инженер, не глядя на девочку, — особа, следы которой он терял несколько раз, прибыла в Париж; там, проверяя метрические записи об умерших, нашли за июнь месяц прошлого года запись о смерти Мари Дорессани, вдовы Эдмонда Вульфрана Пендавуана. Вот выписка из книги.
И он вложил бумагу в дрожащие руки господина Вульфрана.
— Угодно вам, чтобы я прочел ее?
— Вы сверяли имена?
— Разумеется.
— Тогда продолжайте ваш рассказ; мы прочтем после.
— Я виделся с владельцем дома, — продолжал Фабри, — в котором умерла эта особа (его зовут Грен-де-Сель), говорил с присутствовавшими при смерти молодой женщины: уличной певицей, известной под именем Маркизы, и старым сапожником, дядей Карасем. Все они подтверждают, что она умерла от полного истощения сил. Я посетил также и лечившего ее доктора Сандриэ, который
Фабри на минуту замолчал и, обернувшись к Перрине, с почтительным поклоном сказал:
— Я видел Паликара… он здоров…
Поднявшаяся уже несколько минут тому назад Перрина смущенно вскинула на инженера глаза, из которых потоками струились слезы.
Фабри продолжал:
— Мне оставалось только узнать, что сталось с вашей внучкой. О ней мне рассказала Ла-Рукери, сообщившая и про свою встречу в лесах Шантильи, где бедного ребенка, умиравшего от голода, разыскал ослик.
— Ну, а ты, — обращаясь к Перрине, спросил глубоко взволнованный господин Вульфран, — не можешь ли ты сказать мне, почему эта девочка, которую ты так хорошо знаешь, не хотела мне назвать себя?
Перрина сделала к нему несколько шагов…
— Как ты думаешь, почему она не хотела обнять…
— Боже мой!
— Обнять своего дедушку?..
Глава XXXVIII
Фабри тихо вышел, притворив за собою дверь, и дедушка с внучкой остались одни в кабинете.
Старик и девочка, видимо, были сильно взволнованы такой хотя и не неожиданной развязкой; молча держали они друг друга за руки, изредка обмениваясь только полными нежности словами:
— Дитя мое, моя дорогая внучка!..
— Дедушка!
Когда прошло первое волнение и они немного успокоились, господин Вульфран спросил Перрину:
— Отчего ты не хотела назвать себя?
— Ах, разве не пыталась я это сделать много раз? Вспомните, что вы мне ответили в последний раз, когда я начала было говорить о моей матери и о себе! Разве не запретили вы мне раз навсегда напоминать вам о них?
— Но мот ли я подозревать, что ты моя внучка?
— А если бы эта внучка явилась вдруг к вам и назвала себя, стали бы вы слушать ее рассказ и не выгнали бы вы ее вон?
— Еще вопрос, как бы я поступил.
— Вот почему мама советовала мне открыться только тогда, когда я заставлю полюбить себя.
— И ты ждала так долго? Но разве ты не видела, что я давно уже люблю тебя?
— Я не знала, как велика была эта любовь, и боялась очень полагаться на нее.
— И для этого нужно было, чтобы я сам заставил тебя признаться! Но оставим это… Расскажи мне о своем отце… Почему он сделался фотографом? Как попали вы в Сараево?
— Про нашу жизнь в Индии вы уже знаете…
Но он перебил ее:
— Говори мне «ты»: ты рассказываешь своему дедушке…
— Из полученных писем ты уже знаешь, как мы там жили; потом я тебе подробно расскажу все день за днем, и ты увидишь, как отважен был мой отец, сколько мужества выказывала моя мать… потому что, говоря об отце, я не могу не говорить и о матери…
— Знаешь, меня глубоко тронуло то, что она не захотела лечь в больницу, чтобы только не расставаться с тобой… Из-за одного этого я готов полюбить ее…
— О, ты полюбишь, полюбишь ее!