В садах судьбы

Иллюстрации Валерия Валюса.

Copyright (c) 1998 Ьу Сергей АМАН

Александр АРОНОВ

Сергей АМАН создал очень своеобразную книгу. В ней не "проза становится в позу и говорит: я стихи, а стихи отвечают: "хи-хи" (Семен Кирсанов), а с точностью до наоборот: стихи скромно пишутся в подбор и прикидываются прозой: "Я выпил эту жизнь от краешка до дна. И вот уже с вершин та пропасть мне видна, куда течет песок от онемевших ног, где времечко поет, заказывая срок". Предоставляю вам судить стихи это или не стихи, но то, что это поэзия — не подлежит никакому сомнению. Меня было кольнул уменьшительно-ласкательный суффикс в суровом слове "время" — но тут же я понял, что это никакой не подхалимаж — а едва-едва прикрытая дрожь мужественного человека.

А по поводу избранного псевдонима Сергей тоже высказался:

За столом под водочку с закуской

русский я, я безусловно русский.

А когда я крупно отоварен,

значит, я еврей или татарин.

Лишь одно во мне без перемен:

в чем-то где-то я порой туркмен

АМАНУ дается самое трудное — лирика, причем не простая лирика, а лаконичная. Порою кажется, что она лишена не только лишних слов — но и самого необходимого минимума. Приведем один заведомо недлинный пример:

Расставание

Отныне обречен

дверь отпирать ключом,

валиться на кровать

и думать ни о чем.

Сергей обошелся даже без местоимений: никакого "я", никакой "ты". Одна опустевшая комната. (На квартиру это не похоже). Неудивительно и даже естественно, что поэт отдает предпочтение ночной работе — над дневной. (Причем, не именует ни ту, ни другую творчеством):

Стихи ночные не чета дневным,

им не накинуть никакой одежды.

Они голы, как черные стволы,

где ни листвы, ни веры, ни надежды.

Но я вдруг почувствовал, что по вине рецензента портрет поэта становится начертанным сплошными черными красками. Это — меа шела (моя вина) — и я (как принято говорить в лучших кругах современных интеллектуалов) дико извиняюсь. Тем более,

Летнее пробуждение

Ах, соня, проснись и застынь у оконца,

увидев сквозь серых ресниц волоконца,

как в синьке небесной полощется солнце...

А вот Андрея Вознесенского поразили, как он их называет, богоборческие строки:

Снова вечер. Шалый свист за окном

поминает, что я с чёртом знаком.

Бог с ним, с чёртом, я не в детском кино:

Бог, он с Чёртом всё равно заодно.

Я бы должен был по-настоящему описать подробно всю книгу. Отметить портреты (особенно удачный Арсения Тарковского) и так далее. Но я опасаюсь только одного: что же тогда останется читателю? Нельзя пересказывать строку за строкой. Это — как у детектива. Нельзя давать разгадку раньше прочтения. Читатель сам имеет возможность погрузиться в глубину книги "В садах судьбы". И пусть он вынесет из глубины свое собственное впечатление.

Чтобы заметить, что в слове "автобиография" три источника и три составные части писательского ремесла, надо родиться философом и поэтом. И я сделал это в феврале 1957 года. Я родился. Произошло это в семье рабочего и интеллигентки. То бишь мой отец был шофёром, а мать — скромной сельской (труженицей) учительницей, а к моменту поступления моего в учение — школьным библиотекарем. Так что детские годы мои прошли в библиотеке под неусыпным надзором классиков русской, зарубежной и отчасти советской литературы. Мне с ними было нескучно.

Происходило всё это в далёкой и жаркой Средней Азии, где классики за неимением более или менее цивилизованной среды очень ценились. К их слову прислушивались. Все классики советского периода советовали прежде чем писать, набраться жизненного опыта. И после восьмого класса я поступил в местное железнодорожное училище. Принимали туда без экзаменов и поэтому к концу осени там собиралась вся шпана Туркменской Советской Социалистической Республики, а также братского Узбекистана. Так что набраться жизненного опыта мне удалось.

Но до вершин - тюрьмы или колонии, где заканчивали учёбу многие воспитанники этого училища, я не добрался. Более того: на этом фоне я выглядел отличником, комсомольцем и почти красавцем, короче говоря, по окончании училища я был направлен в институт.

Полтора года, проведённых в Ленинграде, оказались следующим этапным временем в моей молодой жизни. Если в училище я набрался жизненного опыта, то в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта я набирался опыта художественного. Дело в том, что при этом институте работала театральная студия, которую вёл Владимир Афанасьевич Малыщицкий, основавший позже Молодёжный театр на Фонтанке. Его спектакли приходила смотреть вся интеллигенция северной столицы. Мне же удалось — сам до сих пор не пойму как — попасть в эту труппу. Правда, актёра из меня не получилось, как не получилось и студента-железнодорожника.