В родном углу

Лейкин Николай Александрович

«Чьи это внчальныя свчи? — мелькнуло у него въ голов. — Бабушки и ддушки или моихъ матери и отца? — Но онъ тотчасъ-же спохватился и сказалъ себ:- нтъ, мать внчалась съ отцомъ въ Петербург и сюда, къ бабушк, только одинъ разъ заглянула съ моимъ отцомъ тотчасъ посл свадьбы на недлю, мимоздомъ, когда отецъ отправлялся въ полкъ, къ мсту служенія».

Вообще о своей матери, урожденной княжн Ольг Петровн Волховской, онъ мало зналъ, хотя мальчикомъ, до отдачи его въ закрытое привиллегированное заведеніе, жилъ съ нею за границей въ Париж, въ Баденъ-Баден, въ Трувил, въ Виши. Мать его въ то время была ужъ вдовой. Отца онъ совсмъ не помнитъ, но изъ разсказовъ матери знаетъ, что отецъ былъ гусаромъ, командовалъ эскадрономъ и умеръ скоропостижно во время ученья. Онъ любилъ пость и выпить и отличался такой тучностью, что она даже мшала его кавалерійской служб, такъ какъ на лошадь онъ садился со скамейки или съ крыльца. У Сухумова

имлась выцвтшая старая фотографія отца. Отецъ былъ лысъ, имлъ двойной подбородокъ и усы у него только въ зародыш, не взирая на зрлый уже возрастъ. Мать была болзненная женщина или сказывалась такой, но за границей она все время лчилась. Онъ былъ ея единственнымъ сыномъ, но состоянія отъ нея не унаслдовалъ. Она жила не по средствамъ, въ конц-концовъ проигралась въ Монте-Карло въ рулетку и умерла на юг Франціи. Передъ смертью своей мать вызвала его къ себ, но онъ ужъ не засталъ матери своей въ живыхъ. Случилось это лтомъ во время каникулъ. Ему сопутствовалъ отправлявшійся во Францію на побывку французикъ-гувернеръ, нанятый опекуномъ. Оказалось, что мать его незадолго до своей смерти перешла въ католичество и завщала похоронить себя за границей, тамъ, гд умерла. Гувернеръ, сопровождавшій молодого восемнадцатилтняго Сухумова, совсмъ закружилъ его за границей. Такая жизнь Сухумову понравилась. Попавъ въ Парижъ къ своей тетк по отцу баронесс Функельштейнъ, тоже вдов, проживавшей давно уже за границей, онъ остался жить при ней и въ Петербургъ въ учебное заведеніе ужъ не похалъ, написавъ въ опеку, что будетъ продолжать учиться въ Париж. Тетка баронесса Функельштейнъ также письменно ходатайствовала у опекуна объ оставленіи Сухумова при ней.

Оставшись въ Париж при тетк, Сухумовъ все-таки учился. Въ Петербург онъ готовился въ училищ къ изученію права, но здсь его потянуло къ естественнымъ наукамъ. Онъ съ особеннымъ интересомъ слушалъ лекціи сравнительной анатоміи, физіологіи, и когда баронесса Функельштейнъ въ лтніе мсяцы узжала изъ Парижа въ горы, въ Швейцарію, онъ посщалъ лекціи по естественнымъ наукамъ въ Цюрих, въ Женев. Изъ него вышелъ только диллетантъ, любитель естественныхъ наукъ, но все-таки он дали ему извстный кругозоръ.

Когда Сухумову исполнилось совершеннолтіе и онъ перешагнулъ двадцать одинъ годъ, онъ пріхалъ въ Петербургъ получать отъ опекуна свое отцовское наслдство и ужъ остался жить въ Петербург. Наслдство посл отца было невелико, но давало средства къ безбдному существованію. Онъ обмеблировалъ себ приличную маленькую квартирку на Сергіевской улиц, при чемъ опекунъ, старый сенаторъ, рекомендовалъ ему изъ числа своихъ лакеевъ-камердинера Поліевкта Игнатьева, который и сейчасъ служитъ у Сухумова. Связи опекуна и сановныхъ родственниковъ доставили ему служебное положеніе. Онъ былъ зачисленъ въ одно изъ министерствъ не на особенно обременительныя занятія и зажилъ жизнью петербургской золотой молодежи. Но будучи отъ природы хилаго здоровья, Сухумовъ вскор захворалъ. Онъ простудился во время поздки на тройк въ загородный ресторанъ. Острое заболваніе началось съ простой инфлуэнцы съ ревматическимъ характеромъ, но она осложнилась и оставила посл себя послдствія, отъ которыхъ главнымъ образомъ потомъ и пришлось лчиться. При лченіи пришлось и жизнь перемнить. О прожиганіи ея, какъ прежде, не могло быть и рчи. Сухумовъ, опасаясь смерти, перемнилъ жизнь. Пришлось сидть дома, развлекаясь только иногда спектаклями. Были брошены ресторанныя пирушки и заведенъ домашній столъ. Остались посщенія семейныхъ домовъ, но ихъ было мало. На службу Сухумовъ ходилъ не каждый день. Времени свободнаго и днемъ и по вечерамъ было много. Онъ вспомнилъ объ естественныхъ наукахъ, которыя такъ любилъ за границей, и опять занялся ими, обложившись книгами.

Сухумовъ совтовался со многими извстными врачами, но болзни, явившіяся послдствіемъ инфлуэнцы, плохо поддавались лченію. Да и вообще одна болзнь вела за собой другую. Что-нибудь одно излчивалось и заболвало другое. Организмъ былъ расшатанъ. Явилась полная неврастенія, и наблюдавшій за общимъ состояніемъ здоровья Сухумова врачъ посовтовалъ сократить и чтеніе по естественнымъ наукамъ.

— Что-нибудь легонькое, что-нибудь веселенькое, — совтовалъ онъ.

Сухумовъ сильно недомогалъ. Онъ сдлался мнительнымъ. Каждый день, вставая не свжимъ, не бодрымъ, онъ прислушивался къ себ и находилъ, что у него что-то болитъ, но что именно, не могъ дать себ отчета. Да и врачи, постукивая его, выслушивая и длая анализы его выдленій, строго не могли опредлить его главную болзнь. Пилъ онъ іодъ, бромъ, литій но это были для него только палліативы.

— Нужны укрпляющія средства… — слышались совты.

Сухумовъ похалъ за границу, просиживалъ подолгу въ нсколькихъ санаторіяхъ, подвергая себя ихъ режиму и глотая прописываемые ему медикаменты, вернулся въ Петербургъ подбодреннымъ, но все-таки невылчившимся.

Зимой инфлуэнца повторилась.

Сухумова еле спасли. Неврастенія опять ярко проявилась во всей своей форм. Врачи посылали его вонъ изъ Петербурга, въ Финляндію, на Иматру, въ одну изъ финляндскихъ санаторій.

— Вонъ изъ Петербурга. Куда-нибудь на свжій воздухъ. Питательная пища, разумный моціонъ… — совтовали они.

За годъ передъ этимъ Сухумовъ только-что унаслдовалъ отъ своей бабушки Клеопатры Андреевны Сухумовой-Подгрудской большое имніе съ прекраснымъ домомъ. Сухумовъ вспомнилъ объ этомъ имніи и похалъ въ него.

IV

Когда камердинеръ внесъ самоваръ, Сухумовъ сидлъ уже у туалета бабушки и разбирался въ ящикахъ. Попадались пригласительные билеты на свадьбы къ сосдямъ, чьи-то пожелтвшія отъ времени визитныя карточки, воззванія изъ монастырей къ пожертвованію, кусочки артоса, завернутые въ бумагу и съ надштсью годовъ. Такихъ кусочковъ нашелъ онъ пять. Попалась маленькая рукописная книжечка въ синемъ бархатномъ переплет «Сонъ Пресвятой Богородицы» и печатный экземпляръ манифеста объ освобожденіи крестьянъ, нсколько сверточковъ съ деревянными стружками и при этомъ на бумажкахъ надписи: взяты отъ мощей угодника или мученика такого-то. Попалась маленькая икона святителя Тихона Задонскаго и на бумаг, въ которой она завернута, надпись: «еще не освящена». Попался маленькій мшочекъ, сшитый изъ шелковаго лоскутка и въ немъ что-то черное, скоробленное и засохшее. Лежавшая въ мшочк записка, тонкимъ женскимъ почеркомъ написанная, гласила: «сорочка, въ которой родился мой первенецъ сынъ Платонъ». Найденъ былъ переломленный старый шкворень отъ экипажа, и при этомъ на бумаг, въ которой онъ былъ завернутъ, поясненіе рукой бабушки: «шкворень сломавшійся, когда я здила крестить къ помщику Избойнову, при чемъ меня чуть не убило». Найдена коробочка съ пятью желтыми зубами и на коробочк тоже поясненіе: «мои зубы, выпавшіе безъ боли». Была коробочка съ четырьмя орхами двойняшками. Былъ конвертъ съ локономъ сдыхъ волосъ и на конверт надпись: «волосы супруга моего отставного маіора Леонида Геннадіевича Сухумова-Подгрудскаго, отрзанные посл его смерти». Попались четыре засушенные цвтка, тщательно уложенные въ розовый листикъ почтовой бумаги, съ изображеніемъ двухъ цлующихся голубковъ на уголк. Найденъ былъ тоненькій золотой браслетъ тоже въ коробочк и при этомъ тоже на бумажк поясненіе рукой бабушки «мужъ подарилъ горничной Дуньк, а я отняла, но мужа простила».

Сухумовъ разобралъ четыре ящика, а письмо попалось пока только одно, его отца, помченное 1874 годомъ, гд онъ признавался матери, что проигрался въ карты, и просилъ ему выслать пятьсотъ рублей.

Камердинеръ долго стоялъ около самовара и ждалъ приказаній Сухумова, но Сухумовъ не оборачивался, до того былъ углубленъ въ разсматриваніе содержимаго бабушкиныхъ ящиковъ.

— Чай заварить прикажете? — спросилъ, наконецъ, камердинеръ.

Сухумовъ вздрогнулъ и схватился за сердце.

— Фу, какъ ты меня напугалъ, Поліевктъ! — проговорилъ онъ, щурясь. — Разв можно такъ громко, вдругъ… и внезапно.

— Я, кажется, самымъ тихимъ манеромъ… — оправдывался камердинеръ.

— Вотъ среди тишины-то внезапный разговоръ меня и пугаетъ… Хоть-бы кашлянулъ, когда войдешь. Ты знаешь, нервы мои такъ разстроены, что меня даже внезапный бой часовъ пугаетъ.

— Да я понимаю-съ… Но я, Леонидъ Платонычъ, кажется, даже стучалъ. Я самоваръ на столъ поставилъ, подносъ, сахарницу, крынку молока.

— Это я слышалъ, но я думалъ, что ты ушелъ. И вдругъ голосъ…

— Прикажете заварить чай или будете одинъ кипятокъ съ молокомъ кушать? — снова спросилъ камердинеръ.

— Надо-же мн хоть сколько-нибудь чаю на подкраску… Хоть чуть-чуть… для вкуса… Да и теб пить надо. Конечно-же завари, — отвчалъ Сухумовъ. — Да вотъ что еще… Гд у тебя банка съ бромомъ? Ее надо на ледник держать, а то бромистый натръ портится. Я на ночь долженъ выпить свою обычную порцію.

— И ландыши кушать будете на ночь?

— Само собой. И ландыши. Разв я могу заснуть безъ ландышей? На всякій случай и хлоралъ-гидратъ поставь на столикъ у постели.

— Слушаю-съ. Прикажете уходить? — спросилъ камердинеръ, заваривъ чай и поставивъ чайникъ на конфорку.

— Конечно-же уходи. Если нужно будетъ, я позвоню.

— Звонокъ-то далеко отъ той комнатки, гд я устроился. Плохо слышно — вотъ что. Ну, да я понавдуюсь.

— И пожалуйста, Поліевктъ, не входи сразу. Кашляни, стучи каблуками. А то когда входятъ вдругъ, сразу, я всегда пугаюсь.

Камердинеръ удалился. Сухумовъ поднялся со стула и сталъ переходить отъ туалета къ столу съ самоваромъ. Поднимался онъ медленно, какъ старикъ, два раза крякнулъ, не сразу выпрямился, потеръ руками тазовыя кости и крестецъ. Подойдя къ столу, онъ налилъ себ полъ-стакана кипятку, чуть-чуть подкрасилъ чаемъ, долилъ молокомъ, положилъ одинъ кусокъ сахару въ стаканъ, а затмъ опустился въ кресло около стола и задумался.