В родном городе

Некрасов Виктор Платонович

– Есть, – не поднимая головы, говорит Николай и, помолчав, добавляет: – Мы не встречаемся.

По коридору кто-то прошел. Не то Валерьян Сергеевич, не то Муня, – оба они дома ходят в шлепанцах, и Николай никогда не может угадать, кто же из них прошел. Когда хлопнула дверь в ванну, Анна Пантелеймоновна спросила так же тихо, как и раньше, – ей трудно говорить.

– Вы развелись?

– Нет.

– Тогда… Как же?

– Да так… – Николай не знает, что ответить. Об этом трудно говорить. – Так получилось…

Сидя

на валике дивана, он перебирает бахрому свисающей с него кисти.

– Ну, вот и все, – говорит Анна Пантелеймоновна. – Спасибо. Я знала, что вы прямо все скажете.

Молчание. Оно длится довольно долго. Как громко тикают эти проклятые ходики! Анна Пантелеймоновна положила руку на колено Николая – маленькую худую руку, когда-то, видно, красивую, а сейчас потрескавшуюся от старости, черную от кухни и картошки.

– Сейчас война, Коля. И на войне многое очень просто. Я знаю. И, может быть, даже понимаю. Но это страшная простота. Не надо ее. – Она смотрит на Николая своими молодыми, живыми, сейчас чуть-чуть как будто извиняющимися глазами. – Вы понимаете меня?

Николай молча кивает головой. Он понимает, о чем говорит Анна Пантелеймоновна. Он понимает, что для этой доброй, хорошей, перенесшей такую тяжелую жизнь женщины все счастье заключено сейчас только в одном – в ее дочери. Он понимает, о чем говорит Анна Пантелеймоновна. Это не требование соблюдения формы, это требование быть честным. Он встает и молча выходит из комнаты.

– 18 –

Снег. Первый в этом году снег. Николай идет по улице, все с тем же чемоданчиком в руке, в непригнанной госпитальной шинели, в ушанке на затылке – все-таки жарко еще в ней.

Завтра праздник. На фасадах домов вешают портреты, лозунги, пятиконечные звезды с выкрашенными красной краской лампочками.

– Эй, друг! – кричит Николаю кто-то, стоящий на приставленной к стенке лестнице. – Поддержи, пожалуйста, скользит проклятая лестница.

Парень в расстегнутой телогрейке, с папиросой за ухом, старательно вбивает костыль в стенку. Внизу, возле лестницы, стоит портрет.

– Теперь подай портрет. Осторожно только, тяжелый.

Николай подает портрет. Парень пристраивает его, потом соскакивает с лестницы и отходит на мостовую.

– А ну глянь! По-моему, хорошо.

Николай соглашается – немного криво, но хорошо.

Парень вытирает лоб.

– Это мы поправим. Это нам раз-два, и все. Но вообще неплохо. Правда?

– Неплохо.

– Ну, а теперь давай лозунг.

После лозунга еще один портрет. Потом герб и флаг над самым подъездом. Становится жарко. Шинель и телогрейку приходится скинуть. Флаг пристраивают к балкону, для чего надо зайти в чью-то квартиру. Там уже празднуют. Никто не удивляется их приходу. Без всяких возражений открывают заклеенный балкон, и каждый дает совет, как лучше

пристроить флаг. Потом подносят обоим по рюмочке и суют в руку бутерброды с колбасой.

– Ну спасибо. Простите, что помешали.

Парень порывается еще куда-то идти с Николаем, но денег нет ни у того, ни у другого. Они прощаются.

– Заходи, – говорит почему-то парень, неистово тряся Николаю руку. – Во дворе, лестница направо, шестая квартира. Колесниченко. Юрий Колесниченко.

А снег все идет. Ватага школьников уже перебрасывается снежками. Хохочут. Твердый, холодный снежок угодил Николаю прямо в ухо.

– Ох, простите! Мы не нарочно, простите! – и опять хохочут.

– Черта с два!

Николай ставит свой чемоданчик на землю, лепит снежок и ловко попадает в засыпанного снегом парнишку. Ничего, не разучился еще…

В зоне обстрела какой-то прохожий с поднятым воротником.

– Безобразие! – ворчит он. – Ну просто безобразие…

Ватага разбегается.

Снег вдруг перестал. Уже начинает таять. Жаль. Николай сгребает его с какого-то подоконника и с удовольствием глотает – мягкий, холодный, сразу тающий во рту.

Только часам к двенадцати Николай попадает к Сергею. Тот лежит на своей скрипучей железной койке, положив ногу на спинку, и курит. Протез стоит рядом, прислоненный к стенке.

Николай ставит чемоданчик в угол.

– Принимаешь?

Сергей свистнул.

– Вот это да! Пропавшая грамота! – И тут же, с грустной уже интонацией: – А встретить-то и нечем! – Наклонившись, он долго шарит рукой под кроватью. – Вот всегда так: когда надо – нету, а когда не надо – есть.

– Ну и бог с ней.

– Ладно. Рассказывай. Где пропадал?

– Пропадал или не пропадал, а вот нашелся. Где спать положишь?

– Из госпиталя, что ли? Прогнали?

– Нет, не из госпиталя.

– Шура?

– И не Шура.

Сергей смотрит на шинель без погон.

– Демобилизовали?

– Шесть месяцев. Один черт! Паспорт уже в кармане. – Николай хлопает себя по боковому карману. – С сегодняшнего дня новую жизнь начинаю.

Сергей криво улыбается.

– Вот и мне предлагают…

– Что предлагают?

– Новую жизнь начинать. А я не хочу.

– Почему?

– А потому. Не хочу, и все. Старая нравится.

– Не говори ерунды. Противно слушать.

– Не слушай, раз противно.

– Ну, на кой черт тебе все это надо? Ей-богу. Плюнь ты на них, брось ты эту лавочку, пока не поздно. Паспорт есть у тебя?

– Есть.

– Ну вот и давай вместе начинать. Вдвоем легче.

– Что? Работу искать? Да подавись она… Разучился я работать. Да и платят мало. А я деньги люблю.

– Врешь – не любишь! Вид только делаешь.

– А зачем мне делать? И вообще хватит об этом. Надоело. – Он сердито смотрит на Николая, небритый, обросший. – У Шуры был?

– Нет.

– Почему?