Шрифт:
I
Городской родильный пріютъ. Палата. Стоятъ десять-двнадцать кроватей для взрослыхъ, и на нихъ лежатъ молодыя и пожилыя женщины подъ блыми тканьевыми одялами. Рядомъ съ каждой большой кроватью дтская кровать подъ блымъ полуоткрытымъ миткалевымъ пологомъ, и въ ней покрякиваетъ ребенокъ. Въ простнк на стол со шкафчикомъ, крышка котораго обита клеенчатой подушкой, сидлка, вся въ бломъ, пеленаетъ плачущаго ребенка. Блыя стны, блыя занавски на окнахъ, кровати и табуретки выкрашены въ блый цвтъ, даже стнные часы — и т
Женщины не спятъ. Кое-кто полушепотомъ, лежа разговариваютъ другъ съ дружкой. Одна, сидя на кровати, кормитъ грудью ребенка. Разговариваютъ дв молодыя: одна блондинка, другая брюнетка.
Въ полушепот слышится:
— Подлецъ… Совсмъ мерзавецъ… Низкій человкъ… А, какъ глупа была я!.. — говоритъ брюнетка.
Тяжелый вздохъ.
— Вс они, милушка, таковы. Гд-же онъ теперь? — спрашиваетъ блондинка.
— Кто-жъ его знаетъ! Говорили, что гд-то въ офиціантахъ служитъ. Сначала я искала его… Но гд-же найти? Вс трактирныя заведенія не обходишь. Потомъ стали говоритъ, что въ провинцію ухалъ и гд-то въ буфет на желзной дорог. Подлецъ — и другого ему имени нтъ.
— А вы-бы въ адресномъ стол, милушка, справились.
— Справлялась, но никакого толку… Надо знать, кто онъ: крестьянинъ или мщанинъ и какой губерніи крестьянинъ. А я знаю только, что онъ Андрей Ивановичъ и что у него мать въ Тамбов у какого-то генерала въ нянькахъ живетъ. Андрюша, да Андрюша… Гд-же двушки!.. Вдь паспорта у него не спрашивала.
— А сами-то одной прислугой жили? — допытывается блондинка.
— Одной прислугой. Барыня моя была актриса. А онъ у доктора жилъ. Трезвый человкъ и много чайныхъ денегъ отъ больныхъ получалъ, но на билліард этомъ самомъ очень ужь любилъ играть и иногда прямо, не спросясь, убгалъ въ трактиръ, оттого и отказали.
— Красивый?
— Писанный… Портретъ — одно слово! Его даже одна пожилая барыня вдова къ себ переманивала вотъ до чего была на него польстившись. Ахъ, и красавецъ онъ, да и подлецъ! А вы? — задаетъ вопросъ брюнетка.
Опять вздохъ, на этотъ разъ изъ груди блондинки.
— Я въ меблированныхъ комнатахъ прислугой жила — и тамъ мой грхъ. Студентъ.
— Студентъ… — протянула блондинка. — Это значить ужъ баринъ. Вдь мой-то клялся и божился, что обзаконитъ, такъ неужто-же и вашъ?
— Никакихъ тутъ клятвъ не было, а просто… Ну, живетъ жилецъ въ меблированныхъ комнатахъ… Молодой человкъ… недуренъ собой, ласковый, веселый… А я подаю ему самоваръ два раза въ день, стелю ему постель… Конечно, наша сестра глупа и неосторожна.
— А гд-жъ онъ теперь?
— Студентъ-то? Да кто-жъ его знаетъ! Лтомъ ухалъ на дачу, въ деревню, къ своимъ… Попрощались честь честью. Вернусь, говорить, осенью…
— Простился, узжая-то? Ну, это еще хорошо.
— Что-жъ тутъ хорошаго, душечка?
— Да какъ-же… А вдь мой не простясь удралъ. Сказали вы ему
— Какъ-же… «Я, говорить, тебя не покину. Вернусь и помогу осенью»… Пять рублей на прощанье далъ.
— И не вернулся?
— Гд-жъ вернуться-то! Да я и не разсчитывала особенно-то. Ужъ эти студенты народъ извстный. Много двушекъ въ меблированныхъ комнатахъ на нихъ плачутся. Конечно, дуры… И я сама была дура… За это и плачусь… хорошо, что я запасливая, съ жильцовъ пособрала и накопила двадцать пять рублей, чтобы отдать ребенка въ воспитательный…
Снова тяжелый вздохъ у блондинки.
— Ахъ, такъ вы въ воспитательный?.. — говорить брюнетка.
— А то какъ-же? Куда-же мн съ ребенкомъ-то?.. На мстахъ съ ребенкомъ не держатъ.
— Въ деревню можно-бы было.
— То-есть къ родн? Я кронштадтская мщанка и родственники у меня вс померши.
— Нтъ, я такъ разсуждала, что на воспитаніе и платить.
— Все равно уморятъ. Деньги возьмутъ и уморятъ. Я ужъ знаю… Это мн извстно. Вдь сама навщать въ деревню не подешь съ мста, а оттуда будутъ писать, что живъ, чтобъ деньги получать, а на самомъ дл ужъ онъ давно умеръ. Я знаю… А въ воспитательномъ можно все-таки справляться и справки врныя…
— Стало быть, у васъ ужъ это не первый ребенокъ?
— Охъ, третій! — вздохнула въ третій разъ блондинка.
— И вс живы?
— Первые два померши. Посл перваго я въ кормилицахъ жила… въ мамкахъ… Въ хорошемъ графскомъ дом жила и много добра себ накопила, ребенка откормивши…
— И опять пойдете въ кормилицы?
— Нтъ, Богъ съ ней, съ этой жизнью! — махнула рукой блондинка. — Ребенка въ воспитательный, а сама на мсто, опять въ меблированныя комнаты къ прежней квартирной хозяйк. Меня ждутъ.
— А что-жъ такое въ кормилицахъ-то? — спросила брюнетка — Я сама думала… Ребенка къ тетеньк, въ деревню, а самой въ мамки…
— Попробуй. Жизнь въ хорошихъ домахъ прямо малина… Куражиться можешь. Все теб готовое отъ головы до пятокъ. На меня лтомъ даже шелковые чулки надвали. На серебряномъ поднос лакей обдъ съ господскаго стола подавалъ… Сама вся въ шелку и серебр ходила. Бусы…
— Ну, и что-же?
— Воли никакой нтъ. Жила какъ въ золотой тюрьм. На прогулку съ ребенкомъ и то въ сопровожденіи горничной отпускали. Никакихъ знакомыхъ къ теб. А ужъ мужчин на улиц не смй поклониться.
— Ну?! Ты меня пугаешь, двушка.
— Попробуй… У тебя первый ребенокъ-то? — спросила въ свою очередь блондинка.
— Первый, милушка. Я себя соблюдала. И тутъ-то-бы… но ужъ очень клялся, что обзаконитъ. И кабы онъ не пара мн былъ, то, разумется, я ему не поврила-бы. Я знаю, вс они подлецы, но этотъ… Вотъ я и думала въ кормилицы, чтобы прикопить хоть на ребенка-то своего.
— Прикопить прикопишь на хорошемъ мст, но одурь возьметъ въ невол… Попробуй… Я изъ графскаго дома, откормивъ ребенка, прямо съ приданымъ ушла. Все мн отдали: платье, блье, постель, подушки… Все, все… Ко мн поваръ сватался посл того. Настоящимъ манеромъ сватался.