В рабстве у бога

Ишков Михаил Никитич

Я смекнул, что он про знаменитый индийский чай спрашивает, и развел руками.

– А что есть?
– старик пожевал застрявшую на губах табачинку, потом обвел руками вокруг себя.
– Это мое. А что твое?

– Вон сумка, - кивком головы я указал на угол комнаты. Мне все больше и больше не нравились его расспросы. Он что-то знал, но делиться со мной не собирался.

– Сумка, - нараспев повторил Миша.
– Хорошая сумка. Совсем новая, чистая... С ней по сопкам ходил? В тапочках?..
– он глянул на стоявшие возле кровати кроссовки.

Я сел на кровати.

– Ты что, прокурор?

– Не-е, прокурор в Усть-Нере сидит. В Оймяконе прокурор, а я сторож.

– Тогда зачем пытаешь?

Старик

пожал плечами.

– Пришел в мой дом, лег на постель, мое белье стелил, помял, теперь ругаешься - зачем интересуюсь? Ладно, хулиганить не будешь?

Я недоуменно глянул на него.

– С огнем баловать, водку пить?..
– добавил он и, сделав паузу, предупредил.
– Рыбу в ручье не трогай. Моя рыба. Вялить на зиму буду. Если очень захочешь, морду на верхней запруде ставь. В большую реку рыбу не пускай.

– Хорошо, - согласился я.

Старик встал и не попрощавшись вышел из избы. Я уже совсем было собрался подняться, как у старик вернулся, взял ружье, патронташ и вновь покинул дом.

Обескураженный, я оделся, умылся у рукомойника, вынес таз на крыльцо и плеснул мыльной водой в заросли кипрея. Потом сробел - не хулиганство ли это? Вокруг было тихо, солнце брызгало лучами, оплавляя седловину за рекой. Старика не видно - наверное, отправился рыбу в реке считать, чтобы потом знать, сколько я стащил. Вернувшись в избу, я прикинул насчет завтрака было неловко без хозяина трогать припасы. Ну, рассудил я, съем свой последний бутерброд - дальше что? Собственно, в тайге закон: набрел на охотничью избушку, схороненную баньку или явишься в поселок, подобный Нонгакану, можешь пользоваться солью, спичками, крупой. А тушенкой? Меня взяло сомнение. Решил разыскать сторожа, вышел на крыльцо - вокруг пусто. Я откашлялся и негромко, робея, окликнул Мишу. Потом, рассердившись на себя, заорал в полный голос.

Нет ответа.

Солнце, вскарабкавшись над ближайшей вершиной, безмятежно сияло в ясном небе. Путь его был чист, день обещал быть теплым, уже поутру на меня дохнуло жаром. Хоть загорай! Почему бы и нет. Комары мне не помеха. Я скинул рубашку, футболку, обошел поселок, добрался до ручья, двинулся вверх по течению, пока не забрел в кочковатое, гудящее от обилия кровососов болото. Меня-то они не очень донимали - попробуй прокуси три шкуры.

Я бывал в Якутии. Еще в студенческую пору... В расположенном в километрах двухстах на юго-восток Оймяконе.

Лежавшая передо мной речная долина, сопки, охранявшие её, относились к Яно-Оймяконскому нагорью - обширной, в несколько десятков тысяч квадратных километров области, на которой не было ни единого постоянного человеческого поселения, да и стада оленей под надзором пастухов тоже большая редкость в этих местах. Здесь хранился запас самого чистого воздуха на планете видимость была такая, что во время войны, создавая сеть опорных пунктов триангуляции I класса, проектировщики сочли возможным удлинить стороны треугольников до сотни-полутора сотен километров при норме в двадцать-двадцать пять километров. Здесь располагался полюс холода северного полушария. Здесь куда труднее найти уголок, по которому ступала нога человека. Горы вокруг были дики, живописны и невысоки - до двух с половиной тысяч метров. Здесь было царство тишины и природных звуков таких, как, например, жужжанье комаров, посвист ветра, плеск рыбы в ручье. Ее там было видимо-невидимо. У меня руки дрогнули. Спокуха, брат! Что там Миша говорил насчет "морды", по нашему - верши? Помнится, валялась возле дома. Если не сгодится, наладим удочку.

Я бегом припустился в сторону поселку. Морду - плетеную корзину со вставленной в изголовье, тоже изготовленную из прутьев воронкой, - нашел в зарослях ольховника. Вытащил на открытое место, проверил, подвязал прутья к металлическим ободьям и, разобрав часть верхней запруды, камнями

укрепил снасть в прогале. Потом разулся, закатал штанины и, стараясь не смотреть на рыбу - чтобы не сглазить!
– шлепая палкой по воде и загребая ногами, затопал вниз по течению.

Улов оказался богатый - полное ведро крупных, успевших поднакопить жирок хариусов. Я отобрал с десяток, остальных выпустил в ручей и, насвистывая, нарочито создавая побольше шума, принялся чистить и жарить добычу. Все ждал - может, Миша подойдет, может, ещё кто объявится и объяснит мне, что здесь происходит. Что-то слишком много чудес творилось в этом нехоженном краю. Браслет? Вот он на руке - стрелки на всех циферблатах разошлись и показывали разное время. От этого стало легче на душе - только эти магические часы не подвели меня. Их секрет казался куда милее сердцу, чем тайна появления какого-то подозрительного старика. Его глупые вопросы ничего, кроме недоумения, не вызывали. Расположившись за столом, на котором в миске горкой высилась жареная рыба - рядом мой бутерброд - меня вдруг осенило. Что, если вновь поставить на двенадцать часов все стрелки? Не появится ли у крыльца инопланетный, измазанный звездным мраком ковер-самолет? Только сначала следовало поесть - уж очень аппетитно выглядели жаренные на собственном жиру хариусы. Манила хрустящая, золотистого оттенка корочка, лоскутки лука... Куда спешить, решил я, и следом, вопреки всему, мысленно начал подкручивать стрелки.

Вот и два последних штришка сомкнулись в указанном положении.

Заскрипели плахи на крыльце, кто-то осторожно отворил дверь. Я медленно повернулся - в лицо мне смотрело обнаженное дуло пистолета. Я невольно глотнул... Створка двери нехотя, со скрипом, отползла к стене, и через порог в избу ступил невысокий, в добротном, темно-синем костюме - под пиджаком, на белой рубашке, нарядный галстук, штанины заправлены в резиновые сапоги, - мужчина. Лицо его было скрыто под маской накомарника, за которой угадывался настороженный, опасливый взгляд.

– Привет, летун. Ты один?
– спросил незнакомец.

Я глотнул ещё раз, закрыв рот, кивнул.

Мужчина, не убирая оружие, уже решительнее прошелся по комнате, потыкал стволом в мою сумку, подошел к столу и сел напротив меня. Снял накомарник, отбросил в сторону. "Макарова" по-прежнему держал в руке.

Наконец я совладал с горлом и сказал:

– Здесь ещё сторож бродит. Миша... Утром явился.

Незнакомец насторожился, подозрительно глянул на меня и левой рукой отломил от ближайшей тушки румяный бок, отправил его в рот. Я невольно сглотнул слюну, тоже решил взять рыбину - моя все-таки еда!

– Шило есть?
– уже спокойней спросил мужчина.

Я отрицательно покачал головой.

– Курево?

Тот же самый жест.

– Здоровье бережешь? Смотри, совсем здоровеньким помрешь. Ладушки. Сторожа выпустил. С ними, якутами, хлопот не оберешься, Пришьешь, потом отсюда не выбраться... Он тебя про вертолет расспрашивал?

– Да. Где, мол, я его прячу.

– И где ты его прячешь?

Этот вопрос поставил меня в тупик. Я счел, что благоразумнее промолчать, и неопределенно пожал плечами. Подобный ответ, по-видимому, его удовлетворил.

– Наших не было?

– Никого, кроме сторожа. А что, ещё должны подойти?

– Интересуешься? Правильно интересуешься, - тем временем незнакомец успокоился, сунул пистолет в карман пиджака.

– Давненько я такой вкусной рыбки не едал, - на его лице отразилось неописуемое блаженство. Я успел метнуть в его сторону ясновидящий взгляд и сразу догадался, что его расслабленность, поднятые к потолку глазки, растянувшиеся губы не более, чем маска. Легкий наплыв на лице, а глубже, сразу за астральной оболочкой, таилась непроглядная тьма. Однако поразмыслить над этим обстоятельством он мне не дал. Коротко спросил.