В пути
Шрифт:
Протянув Дюрталю руку, он пригласил садиться.
Потом осведомился, доволен ли тот пищей. И после утвердительного ответа, пожелал узнать, не слишком ли тягостно ему непрерывное молчание.
— Нет. Уединение, наоборот, мне очень по душе.
— Каково! — заметил со смехом игумен, вы один из тех редких мирян, которые так легко выносят наш порядок. Обычно всех богомольцев, пытавшихся спасаться здесь, загрызала скука и тоска, стремительно обращавшая их в бегство.
И помолчав, продолжал:
— Не может быть, чтобы такой быстрый переворот в привычках не повлек за собой мучительных лишений. С особенной остротой ощущаете вы, наверно, одно?
— Правда,
— Но, — ответил усмехнувшись игумен, — не сидели же вы совсем без папирос со времени вашего приезда?
— К чему лгать? Я курил украдкой.
— Бог мой, табак не предусмотрен святым Бенедиктом. Устав не упоминает о нем, и я волен позволить вам его употребление. Без стеснения курите, сударь, сколько вам угодно.
После чего Дом Ансельм прибавил:
— Надеюсь, что в скором времени я смогу выходить и найду свободный часок побеседовать с вами подольше.
И монах с утомленным видом пожал им руки. Спускаясь с посвященным на двор, Дюрталь воскликнул:
— Он восхитителен, ваш отец игумен, и какой молодой!
— Ему не больше сорока.
— Но он на самом деле болен?
— Да, недомогает, сегодня утром насилу отслужил обедню. Сначала мы посетим внутренние монастырские владения, куда вы, наверно, еще не проникали, потом выйдем за ограду и прогуляемся до фермы.
Они миновали развалины древнего аббатства, по дороге обогнули пруд, возле которого Дюрталь сидел сегодня утром, и Брюно увлекся рассказами по поводу этих развалин.
— Обитель нашу основал в 1127 году святой Бернар и поставил игуменом ее блаженного Гумберта, эпилептика-цистерцианца, которого святитель исцелил чудесным образом. В те времена монастырю дарованы были явления. Легенда повествует, что всякий раз, когда умирал кто-либо из иноков, два ангела нисходили, срезали одну из лилий, посаженных на кладбище, и возносили ее на небеса.
Второй игумен, блаженный Геррик, прославился своей мудростью, смирением, терпением в перенесении страданий. У нас уцелели его мощи. Вы видели раку, в которой они покоятся под главным алтарем. Но замечательнейшим из настоятелей, которые здесь сменялись в Средние века, следует признать Петра Монокулуса, житие которого написано его другом, членом синода Томасом де Рейлем. Святой Петр, по прозванию Монокулус или Кривой, был муж закаленный в подвижничестве и страданиях. Он издевался над осаждавшими его мучительными искушениями. Диавол в отчаянии напал на его тело и невралгическими ударами расколол ему череп. Небо пришло, однако, на помощь, и он исцелился. Охваченный духом покаяния, Петр пролил столько слез, что погас один его глаз, и святой такими словами благодарил Господа за это благодеяние: «Двое было у меня врагов, я ускользнул от одного, и уцелевший тревожит меня сильнее, нежели утраченный».
Он творил чудесные исцеления. Его глубоко чтил французский король Людовик VII, который, увидев святого, захотел облобызать его пустое веко. Монокулус скончался в 1186 году. В кровйЧючившего смачивали полотна и, омыв внутренности вином, раздавали его верующим, так как оно таило в себе могучую чудодейственную силу.
Обитель достигала тогда исполинских размеров. Ей принадлежала вся окружающая нас местность, и в своих владениях она содержала несколько убежищ для прокаженных. Число братии доходило до трехсот. К сожалению, обитель Нотр-Дам-де-Артр постигла участь, одинаковая с другими. Она приходила в упадок под управлением игуменов, распорядителей и пустела, — в ней осталось всего лишь
Такова, — кончил посвященный, — краткая летопись монастыря. Развалины погребены под землей, и я не сомневаюсь, что оттуда извлеклись бы драгоценные обломки, если б из-за недостатка денег и рабочих рук не пришлось отказаться от раскопок. Кроме разбитых колонн и капителей, мимо которых мы шли, от древнего храма уцелела большая статуя Богоматери, поставленная в одном из коридоров аббатства, и в довольно сносном виде сохранились два ангела, которые стоят там внизу, близ ограды, в маленькой церкви, скрытой завесою дерев.
— Богородицу, перед которой преклонял, быть может, колена святой Бернар, следовало поставить в церкви, над посвященным Деве Марии алтарем, вместо венчающей его раскрашенной статуи, невыносимо безобразной, нисколько не лучше вот той — там, — сказал Дюрталь, указывая вдаль на высившуюся перед прудом металлическую Мадонну.
Посвященный молча наклонил голову. Дюрталь не настаивал, заметив его молчание и, переменив разговор, воскликнул:
— Знаете, я завидую вашей жизни здесь!
— Вы правы, я вовсе не заслуживаю подобной милости! Да, поверьте, монастырь не столько искупление, сколько награда. Он — единственное убежище, где человек далек от земли и близок к небу, единственное, где дано погрузиться в мистическую жизнь, которая может распуститься лишь в молчании и одиночестве.
— Да, если так, я еще больше завидую смелости, с которой вы пустились в неведомое. Сознаюсь, я бы устрашился. Ясно чувствую, что, невзирая на вдохновение молитвы и постов, невзирая даже на температуру иноческой теплицы, где вырастает орхидея мистицизма, я очерствел бы на этих нивах и не расцвел бы никогда.
Посвященный усмехнулся:
— Почем знать, это не делается сразу. Не в один день расцветает орхидея, как вы ее назвали. Медленно движется обновление. Годы годов длятся, и постепенно преодолеваются самоумерщвления и тяготы, и человек обычно терпит их сравнительно легко.
В общем, чтобы преодолеть расстояние, отделяющее нас от Творца, необходимо пройти три ступени мистической мудрости, назидающей христианскому совершенствованию. Чтобы соединиться с Божественным Добром и раствориться в нем, необходимо последовательно жить жизнью очистительной, жизнью созерцательной и жизнью воссоединения.
Не важно, что три великих фазы подвижнического жития сами, в свою очередь, распадаются на бесконечное множество звеньев, которые святой Бонавентура именует степенями, святая Тереза — плоскостями и святая Анжель — шагами. По воле Божией и в зависимости от душевного склада людей, шествующих к небу, они могут разниться в длительности и числе. Этим не подрывается истина, что восхождение души ко Господу начинается через пропасти и крутизны жизни очистительной, затем переносится на трюты жизни созерцательной, — тропы все еще узкие, но уже выравненные, высеченные и доступные, — и, наконец, устремляется по широкому, почти ровному пути жизни воссоединения, — пути, в конце которого душа ввергается в горнило любви, упадает в бездну сверхобожаемого Безначального!